На главную | Форум | Фото | Справочная | Бюрократия | Назад

Хроники Ыруха

В каюте под палубой было сумрачно и прохладно. Ырух, одетый еще по-городскому легко, зябко ежился и ерзал на покрытой одеялом скамейке, стараясь поудобнее прислониться к дощатой переборке, мелко дрожащей от работы мотора. Поспать ему так и не удалось, все что — то мешало — то качка в открытом море, то густой, масляный дух, наплывающий от неплотно прикрытой дверцы в корабельные низины, через которую иногда доносились громкие, грубо над чем — то смеющиеся голоса. От этих голосов, от постоянного ожидания очередного взрыва чужого веселья в голове все мешалось — вчерашняя телеграмма, быстрые сборы, вертолет до побережья, смутная надежда, что в этот раз проба не подведет…

По вдруг опустившемуся звуку двигателя он понял, что подплываем. Он встал, с удовольствием разминая затекшие ноги, и, подхватив кожаную папку с застежкой — молнией — единственный свой багаж — поднялся на палубу. День понемногу светлел, облака, громоздившиеся с утра по всему небу, кое — где разошлись, показывая удивительной чистоты и яркости северную синеву, к горизонту густевшую, а прямо над ним бледно сияющую от близкого солнца. Море, зажатое между двух островов, тоже уже потеряло свой грозный вид, уже успокоилось, аккуратные гладкие волны мерно набегали на нос катера, с плеском и шипом разбивались им, и с тающим пенным следом катились вдоль ватерлинии, терялись в таких же волнах, минувших корабль. Потеплевший ветерок отзывался в ушах приятным, свежим гулом, то стихавшим, а то поднимавшимся вновь, напоминая о быстрых и рваных порывах в открытом море.

Из-за каменистого мыса показалась бревенчатая пристань, на которой стояли три мужские фигуры в черных корпоративных пальто. В руках одного из них угадывалась папка, сходная с той, что была у самого Ыруха. При виде ее вновь ожила притупившаяся было надежда, захолонуло сердце оттого, что могло быть там. Смущаясь от собственного нетерпения, он извлек из кармана телефон и позвонил. На пристани обозначилось ответное шевеление.

— Принесли? — вопросительно буркнул Ырух.

— Предварительные пробы со всех полян, — бойко затараторил голос, как-то не вязавшийся с мрачноватой строгостью фигуры, из которой он исходил, — пока коэффициент наполнения от восьмидесяти до девяноста процентов, но мы ожидаем повышения.

— Почему предварительные? — спросил Ырух, сдержав разочарование.

— Погодные условия не самые благоприятные, — уверенно продолжила трубка, — ждем открытого солнца.

Ырух взглянул на небо — оно расчищалось все больше, море уже местами посверкивало под прямыми лучами, тусклая зелень острова оживлялась плывущим по ней солнечным следом. В ближайший час анализы будут сделаны и все прояснится, подумал Ырух, но подумал как — то слишком громко, будто стараясь заглушить внутренний голос, говоривший ему другое. Склонный к самоанализу и оттого моментально ловивший любое несоответствие между логикой рассудка и чуткой интуицией, он обычно доверял последней, и, как правило, не ошибался в таком выборе. И сейчас, глядя на все растущие фигуры на пристани, он опытным начальственным взглядом видел их сдерживаемое беспокойство, их напряжение, готовность оправдываться в чем — то, доказывать свою невиновность. Признать, однако, очередную неудачу он не хотел, и уже на земле, быстро шагая по ведущей вглубь острова наспех построенной дороге, Ырух все ловил разнообразные и удивительные признаки приближающихся полян, слушая доклады поспевающих за ним подчиненных вполуха и не придавая им никакого значения.

Признаки эти и впрямь были удивительны. Скудная северная растительность — мох, брусничные кустики с твердыми красными горошинами, корявые березы ростом по пояс — постепенно густела, распрямлялась, наливалась соками, тянулась все выше — и вот они уже шли по аллее, в которой среди берез и елей попадались топольки с огромными, в ладонь шириной листьями, радостно сиял изумрудом густой орешник, а рядом с ним крепко вырастал из земли, ширился в стороны толстыми, морщинистыми ветками молодой, но уже вошедший во всю свою силу дуб. Привыкший к такому чудесному преображению природы, Ырух тревожно и пристально всматривался в это зеленое буйство, все стремясь заметить что — то особенное, что — то подобное тому, что он видел лишь однажды — в давно минувшие времена и совсем в другом месте. Становилось жарко и влажно, в воздухе все явственнее слышался чудный аромат, смешивающийся с запахами не по сезону цветущей зелени.

— Границу прошли? — коротко спросил Ырух.

— Сейчас проходим, — быстро ответил помощник, никак не решавшийся снять свое черное корпоративное пальто. «Вот чёрт упрямый!» — подумал он, поедая бесчувственного к жаре начальника преданным взглядом, и вдруг похолодел от волнения. Ырух, остановившись, расстегнул молнию и вытащил из папки небольшой приборчик, сильно похожий на бытовой тестер, если бы вместо букв V и I на его оголовке не были бы выведены с какой — то непонятной тщательностью две другие — Б и М. Во всей Корпорации таких было только три, и каждый из них настраивался лишь на один, строго определенный состав. «Ничего себе монашки…» — пронеслось у него в голове.

Ырух включил приборчик и повернул его оголовком вверх. Тот тихо пискнул, тускло загорелась красная лампочка, помигала недолго и медленно потухла. Подавив в себе желание потрясти приборчик или перезагрузить его, Ырух убрал его обратно и посмотрел вдаль — туда, где над густо зеленеющей долиной поднимались ароматные дымки, относимые ветром к морю. После бешеной гонки последних часов он испытывал теперь усталость и разочарование, хотя и знал — чтобы окончательно во всем убедиться, потребуется время.

— Простите за беспокойство, — всплыл прежний голос, уже успевший ему изрядно поднадоесть, — хочу напомнить, что мы пока еще далеко от эпицентра…

— Может быть, стоит проверить там? — добавил он, так как Ырух оставался недвижен и никак не реагировал, по-прежнему всматриваясь вдаль и как бы к чему-то прислушиваясь и даже принюхиваясь, будто бы он пытался уловить нечто недоступное прибору, исправить его ошибку.

Наступила неловкая пауза. Чем дольше она длилась, тем больше смущался выступивший некстати помощник, не знавший, куда уже деваться — отойти он не мог, а оставаться на виду у конкурентов по карьерной борьбе, прячущих насмешливые взгляды, было еще хуже. «Ну и пожалуйста…» — слышалось его глухое бормотание, — «Ну и не надо…хотел, как лучше, а получилось…»

— Все свободны, — очнулся, наконец, Ырух, — прошу всех вернуться к своим обязанностям, — добавил он, строго оглядев теснившихся вокруг. Лица всех выражали готовность к беспрекословному подчинению, а несчастный помощник мужественно сдержал подступившую от обиды слезу.

— А вас я попрошу остаться, — обратился к нему Ырух, и тот радостно вспыхнул от оказанной чести, и весь теперь превратился во внимание, торжествующе косясь на удалявшихся.

— Ну, вот что, родной, — ещё помолчав, доверительно молвил Ырух, — покажи-ка мне, где здесь ближайшая поляна.

— Да за тем деревом, — с готовностью воскликнул тот, распялив пятерню в направлении верхушки громадного тополя, видного, должно быть, и с моря, — разрешите проводить?

— Не надо, — строго сказал Ырух, и от грозного его голоса помощник затрепетал, — не надо, — уже мягче проговорил он и скромно добавил, — позвони-ка на станцию — пусть пришлют вертолет.

Ырух свернул с аллеи и углубился в лес. Растительное разнообразие тут же напомнило ему Ботанический Сад, в котором он давал иногда мастер-классы для особо одарённых практикантов. «Ишь, выслужиться хочет,» — недобро подумал он про помощника, бывшего как раз из таких, сперва подававших надежды, а потом разменявших талант на карьерный рост. «Подать рапорт?» — мелькнуло в голове и тут же он устыдился своей подозрительности — мальчик просто ошибся, подумал Ырух, захотел отблагодарить любимого учителя… С точкой и унынием он вспомнил о брошенных московских делах, о том, что придется теперь оправдываться, писать пустой отчет, отрабатывать бесплодную поездку…Меж тем лесок посветлел, низкорослые, темные ели остались позади, засияли, заблестели на солнце молодые тополя, под которыми изумрудно горела густая, мягкая на вид трава. Становилось все просторнее, все свободнее стояли деревья, все выше поднимались их кроны, разнообразно и переменчиво зеленея в далекой синеве неба. По верхам гулял легкий ветер, иногда постепенно рос, приближался с приятным шумом — и тогда трогался и сложно менялся теневой узор на тропинке -, и тут же убегал дальше, рассыпался по всему лесу — с тем, чтобы скоро вернуться вновь. Далеко впереди в пестрой зелени низко промелькнула синева, потом еще раз — ближе и шире, а вдали — там, куда вела дорожка — показался краешек ровного морского горизонта. Трава все густела, ярко — зеленые ее островки понемногу сливались в один бескрайний луг, шумящий и волнующийся под крепким морским ветром, особенно буйно и ароматно цветущий там, где живительный сок подступал к поверхности земли.

Он дошел до самого берега, до того места, где плотная и мягкая зелень круто обрывалась вниз, в кипящее среди огромных камней тёмно-лиловое море, все покрывшееся подвижными барашками, сверкающими на солнце белизной. Ырух уселся прямо на землю, расстегнул свою папку, раскрыл ее шире и долго невидящим взглядом смотрел на небольшой экран на внутренней стороне папки, под которым блестел металлом аккуратный рядок металлических флаконов. Наконец он вытащил из ячейки один из них и поставил рядом с собой, затем набрал на панели код. Через секунду раздался тоненький писк, круглая крышка дрогнула и повернулась. Пахнуло чудным ароматом, заверещал и отчаянно замигал и тут же потух приборчик, который Ырух так и забыл выключить. Наверное, сгорел, отстранено подумал он и удивился собственному равнодушию к этой новой проблеме. А может, ничего удивительного в этом не было, потому что через минуту он уже забыл обо всем — о своей неудаче и служебных делах, о красотах природы, разворачивающихся перед ним, об уже летящим за ним вертолете и о лежащей рядом папке с одной пустовавшей ячейкой, на которой еще можно было разглядеть поблекшую марку «август — 2000» и почти стёршуюся букву «С».

Фёдор

* * *

Однажды Де-магог сидел на пне и писал. Не отрываясь от работы, поймал пролетавшего мимо Голубя. Повертел его в руках и сунул в рот. Сосредоточенно пожевал... Голубь бился, ойкал и отмахивался полупережёванными крыльями. "Ой," - надрывался Голубь - "Ну как ты можешь, у меня же день Рождения сегодня". "Угу" - кивнул Де-магог и выплюнул Голубево крыло - "Я знаю". И неожиданно добавил "А вот пафоса нам не надо... Не надо нам... его." И торопливо застрочил что-то в тетради...

Закончив, закрыл терадь, на обложке которой значилось " Из навеянного музыкой " и, помахивая невесть откуда взявшимся пером, направился в сторону Голубиного гнезда... Поздравлять и дарить посвещенную Голубю притчу.

Stasy

* * *

Сидели как-то Ырух, Горбачёв и Фёдор и мимикрировали.

Голубь Ева

* * *

Как-то раз Де-магог услышал, что скоро состоится заседание редколлегии КраПеда.

Он спросил:

- А почему меня не зовут на заседание редколегии КраПеда?

- А с какой это стати? - удивился Ырух.

- Да я ж ему родиться помогал! - воскликнул оскорблённый Де-магог.

- Ну, если каждого гинеколога в гости звать!.. - закричал Ырух и заплакал.

юкка

* * *

Ыруху было мутно и тошно. Ему снились всякие кошмары, по закону божественного Слова являвшие себя незамедлительно окружающим.

Де-магог

* * *

Горбачёв думал, что все звери - это мимикрировавшие лоси. А лоси думали, что люди - это мимикрировавшие Горбачёвы. Горбачёв обижался, а Фёдор мычал и пел "Метель".

Голубь Ева или юкка

* * *

Голубь Ева, прочитав доказательство несуществования Виктора Саргина, заметила:

- Да, но Виктор Саргин - не предмет!

- А что? - удивился Ырух.

юкка

* * *

Из окон двухэтажного особняка на берегу озера щедро изливался яркий свет, падал на английскую лужайку, на кубиком подстриженные кусты, окаймляющие её невысокой зеленой стенкой, на аккуратную дорожку, ведущую к парадному крыльцу. Ближе к дому слышны были музыка и смех, разнообразные звуки веселья, становившиеся звонче и отчетливей по мере того, как Ырух поднимался по ступенькам. Тяжелая дубовая дверь, обитая по периметру кованым железом, тут же отворилась, из темноты холла забелело лицо слуги, затем материализовалось и вся его фигура, подобострастно склонённая. Ырух молча отдал ему трость и пальто, которые тут же исчезли в глубине гардероба.

- Изволите приказать? – спросил он прерывающимся от волнения голосом, угодливо глядя Ыруху в глаза. Тот вздохнул и посмотрел на поблескивающий на стене прибор, сильно похожий на барометр-анероид. Постучал по стеклу – стрелка дёрнулась и остановилась на прежнем.

- Осмелюсь доложить, – вновь всплыл назойливый голос, – с самого утра все падает... Старожилы не припомнят, – добавил он, видя, что Ырух по-прежнему недвижен. Слуге давно уже полагалось удалиться, но он, дрожа всем телом и пугаясь собственной дерзости, еле слышно повторил: «Изволите приказать?»

- Нет, - сквозь зубы промычал Ырух, повергая несчастного в ужас. Не веря своим ушам, тот с отчаянием посмотрел на хозяина. – Нет, – повторил Ырух уже спокойнее, – я всё сделаю сам.

- Благодетель... Батюшка, – залопотал спасенный, норовя целовать его руку, – век буду благодарен... Век служить будем...

- Ну хватит, хватит, – добродушно пробурчал Ырух, – хватит уже! – прикрикнул он сердито, отнимая перчатку от добившегося-таки своего слуги, – ступай, распорядись... Да сам смотри, чтобы не осрамиться перед гостями.

- Не извольте беспокоится, – радостно бормотал тот, пятясь к двери, ведущей на кухню, – не извольте... – но Ырух уже не слышал.

Он поднялся в спальню – переодеться в парадное. Половину небольшой комнаты занимала весьма необычная кровать, составленная из трёх других, каждая из которых представляла собой обычную металлическую раму, забранную пружинистой сеткой. Спать на таком было весьма неудобно, так что среди журналистов ходили всевозможные слухи – ни один из, однако, не приблизился к истине.

У окна стоял письменный стол с широким ящичком посередине, запертым на замок. Он достал из кармана ключ и отпер его; там лежала большая тетрадь – скорее даже, книга – переплетённая вручную, с тиснёным на обложке гербом, неясно изображающим растрёпанную ворону – ещё один предмет многочисленных споров в свете.

Он сел за стол и посмотрел вдаль – будто размышляя о чем – то. Небо было ясным, звездным, в полную силу светила луна, отбрасывая на гладь озера уходящий к горизонту след. Где – то внизу распахнули окно – послышались женский смех и что – то горячо и быстро говоривший голос. Надо было спускаться.

Ырух обмакнул в золотую чернильницу перо и вывел на заглавной странице, чётко и ровно – ХРОНИКИ ЫРУХА, – затем еле заметно чему-то улыбнулся и стал одеваться.

Фёдор

* * *

Ырух сидел на мягкой полке СВ – купе поезда «Чебоксары – Москва». Под равномерный колёсный стук хотелось спать, веки слипались, и тогда Ырух встряхивался, осматривался вокруг – всё ли в порядке. Особенно он беспокоился о загадочном предмете, лежащим на полке рядом с ним, цилиндрической, видимо, формы, детали которой скрадывались плотным покрывалом.

Поезд остановился на какой-то станции. В дверь постучались – видно, из вежливости – затем ручка сильно дёрнулась и вместе с дверью поехала вправо. В купе вошел чуваш. То, что он был чуваш, легко определялось по длинному плащу и кожаному баулу в руке. «У вас свободно?» - спросил он. Ырух, веско помолчав, молвил: «Пока да». Вошедший, не раздеваясь, сел напротив Ыруха и беспокойно оглянулся, словно бы искал чего-то. Ничего такого, однако, не было. Успокоившись, он полез во внутренний карман плаща и вынул из него какой-то небольшой приборчик, сильно похожий на часы. Щёлкнув крышкой, посмотрел там что-то, и, убрав его назад, рассеянно пробормотал, глядя в окно: «А моляльность-то сегодня невысока».

- Да!? – саркастически вскричал Ырух, пристально следивший за всеми его манипуляциями и давно уловивший их смысл, - да не может быть!

Чуваш обернулся к нему. В его глазах затеплилась надежда. Ырух, не отрывая взгляда от своего спутника, нащупал покрывало и сдернул его. Открылась небольшая клетушка, наподобие той, в которой перевозят попугаев. На блестящих металлом цепочках, спускавшихся от крепёжного диска наверху клетушки, висел большой чугунный напёрсток, дно которого лизали язычки пламени из укрепленной на поставке зажигалки “Zippo”. В напёрстке что-то бурно кипело.

- Бензой, - не веря своим глазам, прошептал спутник Ыруха.

- Да, бензой, - ответил Ырух, даже как будто обидевшись. «А вы чего ожидали? – говорил его вид, – Бензой, самый настоящий.»

Тот, переведя восторженный взгляд с клетушки на Ыруха, робко проговорил:

- Может, он уже того... Готов?

- Может, и готов, - с нажимом сказал Ырух, - и что делать будем?

Чуваш растерянно посмотрел на него, а затем хлопнул себя по лбу и полез в кожаный баул. Покопавшись там немного, он извлёк две маленькие стопочки, по окружности которых была выгравирована надпись: «Да пребудет с нами бензой!».

- То-то же, - с добродушной уже улыбкой молвил Ырух, гася огонь и снимая с цепочек наперсток, - а то «бензой, бензой». А как до дела дойдёт...

Он аккуратно разлил драгоценный напиток, и аромат бензоя, наполнив купе благоуханием, вырвался на волю, навевая сладкие сны пассажирам поезда и жителям придорожных деревень. И одним казалось, что города, к которым они мчаться, уже готовы упасть им под ноги, а другим – что проносящийся мимо поезд остановился вдруг на заснеженном полустанке – для того только, чтобы взять их с собой. Сладко спали и Ырух, и чуваш, и, может быть, снилось им, что догнали они, наконец, зелёную карету – ту, за которой стремились всю жизнь.

Фёдор

* * *

Пьянствовал как-то Ырух с соратниками по работе у Голубя Евы.

Надоело им разговаривать всё о работе да о работе, решили они, что нужно об искусстве говорить.

- А в Пушкинском музее выставка Мане проходит, - сказала Вееера.

- Мане, о Мане, Мане - это суппер, - закричали на разные голоса Ырух и Голубь Ева.

- А кто это - Мане? - спросил Вадимчик.

- Мане - это такой мужик был. Картинки рисовал, - объяснила ему просвещённая Голубь Ева.

- А... Ну у меня всё равно по литературе двойка была, - махнул рукой Вадимчик и выпил.

Голубь Ева

* * *

Пришёл однажды Фощий к Анюте Мариевой лампочку в холодильник вкрутить, и говорит:

- Анюта, а у тебя очки с носа не спадают?

- Да нет, вроде, - ответила Анюта, почуяв недоброе.

- А может, спадают? - не отступал Фощий.

- Да вроде не спадают, - не на шутку перепугалась Анюта.

- Ну хоть иногда спадают?

- Ну разве только иногда... - прошептала в ужасе Анюта.

- А у тебя инструменты есть? - плотоядно потёр руками Фощий.

- Есть крестовая отвёртка, которой я окна отвинчиваю, только я тебе её не дам, потому что ты мне из очков канатную дорогу сделаешь! - запротестовала Анюта.

- Ну тогда дай хоть деревяшечку, - вздохнул Фощий.

Анюта дала Фощему деревяшечку, а Фощий залез в шкаф и построил там из очков Анюты канатную дорогу.

юкка

* * *

Смотрел однажды Ырух телевизор. Видит - реклама: пельмени из Дарьи. Улыбнулся Ырух по-доброму и стал думать - сколько пельменей из Дарьи получится. Массу Дарьи он принял равной 50 кг, ну и так далее... Тысяча пельменей получилась. Улыбнулся Ырух по-доброму ещё разок и взял себе на заметку.

Фёдор feat. юкка

* * *

Идол Ырух очень любил детей. Поймает, бывало, парочку, и давай их приобщать к тёмным культам. Особо вкусных кремировал.

И глаза такие добрые-добрые... А ведь мог бы и линейкой по попе!

Де-магог

* * *

Как в Ырухе проснулся зверь Юрюх

Поехал как-то Ырух с группой товарищей на Соловки. Товарищи его в большинстве своем первый раз на Cоловках оказались, а потому носились по всему острову, словно резвые лоси. И даже те, кто уже бывал на Соловках, все равно носились – природой любовались, исторические памятники рассматривали, дорогу к Храму мостили. А хитрый Ырух – не носился. Он забивался в нору и спал. А когда его спрашивали, почему он не работает, не гуляет, а только спит, Ырух лениво вылезал из своей норы, доставал специально обученную для такого случая плеточку, и дико крутя глазами, начинал размахивать ею в разные стороны. Если подходила девушка, Ырух злобно шипел: «Во, какие монашки пошли», если молодой человек – то вопил: «Все вооон!», а если Горбачев – прятал плеточку и нежно бурчал: «Ишшо раз пошел отсюда».

Только на него все равно никто не обижался, потому что все знали, что вообще-то Ырух – он хороший и бобрый. Просто имидж у него такой. Поэтому его все жалели и без нужды не будили.

В тот день, когда случилось страшное – ничто не предвещало...

С утра (как обычно) светило солнышко, потом (как обычно) пошел дождь, еще потом (опять же как обычно) он закончился... Большинство товарищей Ыруха строило дорогу к Храму и выщипывало траву из древних монастырских плит. Больные и немощные остались на хозяйстве, а особо продвинутые занимались творческим запечетлением своего соловковского бытия в бессмертных Хокку... Ырух благополучно спал. Мааша с Онегиным дежурили.

Мааша – добрая душа – решила побаловать народ вкусненьким. И послала Онегина за сардельками. Тогда никто даже предположить не мог, ЧЕМ обернется ее благородный порыв.

... Учуяв запах сарделек, Ырух проснулся и тут же громко возопил: «ЖРАААТЬ!». Маааша-добрая душа – пожалела малыша и угостила сарделькой. Ырух заглотнул ее целиком. Прямо с оболочкой. Сырую. Едва не откусив доброй Мааше руку. Морда у него удовлетворенно расплылась, глаза осоловели, а челюсти мощно заработали.

- Ты похож на какого-то зверька, – сказала Мааша.

- На Юрюха! – постановил ученый Растаман, – Именно так выглядит типичный зверь Юрюх. Юрюхи живут в норах и питаются сардельками. Кстати, Мааша, дай-ка мне мне тоже сардельку...

- И мне, и мне! – закричал Пашка Рассохин. – Я тоже хочу быть Юрюхом!

Мааша-добрая душа пожалела и этих. Угостила. А пакет с оставшимися сардельками забрала в кухню. Чтобы юрюхи не пожрали все раньше времени... И пошла варить обед.

Через пару минут из кухни раздался дикий крик. Потом донеслись звуки шлепков, возгласы «фу!», «пшёл отсюда!» и громкий топот. А еще чуть-чуть потом на пороге комнаты появилась процессия: возмущенная Мааша, Онегин с веником в руке и Ырух на четвереньках и с сарделькой в зубах, злобно огрызающийся на Онегина и пытающийся потереться жирной сарделечной мордой о Маашину ногу.

- Представляете, – возмущалась Мааша, – подходит ко мне... мурлычит, трется о ноги, а потом... тихой сапой пробирается к пакету и... прямо оттуда... прямо мордой... ест сардельки!

- Не ест, а жрёть, – мрачно добавил Онегин и попытался пнуть ловко увернувшегося Ыруха, который под шумок спер еще одну сардельку, запихнул ее себе за щеку и довольно заурчал.

- Юрюх, Юрюх! – закричали Растаман и Пашка Рассохин и наперегонки ринулись в кухню.

- Фууу, нельзя! – преградили им путь их Мааша и Голубь Ева.

Новообращенные юрюхи погрустнели, но не сдались.

Ырух, вспомнив, что еще полчаса назад он был человеком, встал с четверенек, достал из норы длинную веревку и с традиционно-мрачным видом покинул пределы своего богоугодного жилища.

- Вешаться пошел, – ехидно заметил Растаман, – и, воспользовавшись всеобщим замешательством, одним махом перемахнул через всю кухню, хищно целясь прямо в мешок сардельками. Но... то ли неточно рассчитал траекторию своего полета, то ли кому-то из дежурных удалось подлой рукой сбить его с пути истинного, то ли просто растаманы – это нелетающий подвид юрюхов... Вобщем, описав красивый круг по кухне, Растаман точнехонько приземлился таз с мирно тухнушими на окне грибами, замоченными кем-то аж три дня назад.

Таз, уже давно мечтавший избавиться от этой вонючей жижи, радостно перевернулся. Протухшие грибочки, почувствовав свободу, кинулись врассыпную. Часть из них благополучно приземлилась в пакет с сардельками, часть – нашла последний приют в супе, заботливо приготовленном Маашей с Онегиным, еще часть покончила жизнь самоубийством прямо в топке печи... но большинство грибков (и примкнувшей к ним водицы) удачно спрятались в сушимых на печи кроссовках Алёки и Голубь Евы.

Не обращая внимания на летающие грибы и мутные потоки льющейся воды, Растаман жадно приник к мешку с сардельками. И конечно схавал бы их все, если бы не конкуренция...Мощно рассекая тухловатые потоки, к Растаману подгреб Пашка Рассохин и, подло ударив тазом, отнял лакомую добычу.

Пашка решил стать самым хитрым юрюхом, поэтому не сожрал все сардельки сразу, а спрятал их в специально обученном месте. План его был таков: когда все успокоится, он вернет все остатки доброй Мааше, которая, конечно, проникнется Пашкиным благородством , и тут же выдаст этому честному существу премию из спасенных им сарделек. Но не тут-то было... Голубь Ева, лишившаяся новеньких кроссовок и пребывашая по этому поводу в глубокой меланхолии, сорвала Пашкин хитроумный план. Пока Пашка бегал за Маашей, Голубь Ева отыскала тайник, вытащила из него сардельки и заныкала их в личных апартаментах Счастливчика. Шаг этот был абсолютно бескорыстным и даже альтруистическим, поскольку, как всем известно, Голуби, в отличие от Юрюхов, сардельками не питаются.

Когда Пашка, гордо приведший Маашу к своему тайнику, обнаружил отсутствие сарделек, он возопил, аки раненный хрящур... Правда потом он утверждал, что всего лишь вежливо поинтересовался: «Кто украл мои сардельки?»

Тихий Пашкин голосочек заглушил даже арию Растамана, извинявшегося перед Алёкой за тухлые грибы в ее кроссовках, проникновенно исполняя песТню «Прекрасная Алёка, не будь ко мне жестока» и виртуозно подыгрывая себе на тазу.

... В окне покачивалась мрачная физиономия Ыруха, с философскм спокойствием взиравшая на весь этот дурдом и строго раз в шесть секунд произносящая: «Бывает»... Ырух не повесился. Он спустился по веревочке с крыши и теперь пугал аборигенов и своих в конец офигевших товарищей, демонстрируя им в окне собственную морду и прочие, не столь мрачные части тела.

Закончилось все благополучно. Зверь юрюх заснул, и больше не просыпался до конца поездки.Товарищи сняли Ыруха с веревочки и осторожно перенесли в дом. Алека простила Растамана и даже поцеловала его. Голубь Ева вернула Мааше мешок с сардельками. Добрая Мааша сварила все, что осталось после нашествия юрюхов, и покормила голодных товарищей. И даже всем хватило. Потому как бывшие юрюхи от сарделек отказались.

На Пашку напала хандра, и он ушел в лес собирать грибы для нового замачивания; Растаман принялся сочинять специальное сарделечное хокку и трактат «О пользе и вреде юрюхов», а Ырух нежно погладил свой сытый мамончик и заявил:

- А я эту гадость не ем. Я с нее худею!

- Дассвиданья, – ответили ему товарищи. А Фёдор замычал.

Голубь Ева

* * *

В огромном каменном зале царил полумрак. На высоких сводах плясали отблески огня от множества факелов, укрепленных на высоте человеческого роста по окружности стены. Тот же красный, жаркий свет озарял лица, с жадным вниманием обращённые к центру зала. Там, на блестящих металлом цепях, спускавшихся от самого свода, висел огромный чугунный котел, дно которого лизали языки огня.

На гранитном возвышении, рядом с котлом уступами поднимавшемся от пола, стоял Ырух. Время от времени он что – то помешивал в котле и ловил носом густой пар над бурлящим варевом. Наконец он удовлетворенно закрыл глаза и улыбка вдохновения появилась на его лице. Он знал и предвидел - моляльность в тот день будет невысокой и потому бензой получится особенно хорош.

Ырух погасил огонь и обернулся к сидящим в зале. Шепотки и перемигивания нетерпеливых прекратились, а взгляды всех сосредоточились на Ырухе.

- Подходи по одному, - глухо, словно бы с сожалением, сказал он. С обеих сторон первого ряда тут же вскочили.

- Нет, - вскричал Ырух, осаживая слишком ретивых. Устрашась его гнева, оба сорвавшихся упали обратно, ловя на себе насмешливые взгляды более достойных и опытных. - Нет, - повторил он уже спокойнее, и, помолчав недолго, добавил, - справа налево.

После небольшой заминки, вызванной тем, что Ырух стоял лицом к сидящим, дело пошло на лад. Некоторым, особенно отличившимся, он тихо и доверительно говорил: «Будь бензой!», на что те радостно откликались: «Всегда бензой!». Удостоенные такой чести шли к своим местам с гордо поднятой головой, поглядывая снисходительно на соседей и встречая иногда столь же гордый взгляд: «И я тоже! И я!». Иным же, напротив, напиток он давал молча и словно бы нехотя, словно бы жалея тратить драгоценную влагу на таких разгильдяев. Эти несчастные, с трудом сдерживая рыдания и шмыгая носами, торопились проскочить на задние ряды, чтобы там, в одиночестве, утишить свое горе.

Один за другим, длинной, неспешной чередой проходили друзья и соратники. И долго еще после того, как затихли шаги последнего из них, смотрел он невидящим, увлажненным от благолепия происходящего взглядом, прозревая грядущее и вспоминая прошедшее.

Наконец, Ырух встряхнулся, оцепеневшие от усилия мысли черты его лица вновь оживились, и по – новому, с отеческой улыбкой оглядел он собравшихся. Оставалось исполнить последнее.

- Да пребудет с нами бензой! – воскликнул он громогласно и клич его, подхваченный и размноженный десятками голосов, заполнил собою огромный зал, и восторг от его мощи и силы, охвативший всех, поглотил в себе все печали и радости.

И в окрестных горах, веселя пастухов и пугая овец, далеко разносилось эхо: «Ой!.. Ой!.. Ой!..»

Фёдор