Предрождественская сказка-катастрофа с жизнеутверждающим концом

Илья Тимофеевич Посувалюк был сторонником решительных действий. В то утро его обуревала прямо-таки сумасшедшая жажда деятельности. Надо сказать, что еще в детстве боги лишили его разума, сохранив, однако, способность к суждению. Посему он смог окончить школу с отличием, а там пошло-поехало: институт, экзамены, сессия. И, в общем, неплохо все шло. Ну да это мы отвлеклиcь: предыстория не так уж и интересна. Одним словом, когда Илья Тимофеевич выходил из дома, он забыл выключить утюг и оставил на плите кипящий чайник, так как его мысли целиком поглотил небольшой, но очень выгодный проект, суливший быстрое продвижение по службе. Случилась еще одна беда: в тот день включили горячую воду, а он не завернул кран в ванной. Дверь захлопнулась, призывно задребезжала крышка чайника, и, отвечая ей, кран издал протяжный задумчивый звук, замер на секунду, дернулся и ... Вода вспомнила, что она - стихия. Вода залила огонь, вода хлынула через край, растекаясь по кафельной плитке. Газ же исправно поступал по трубам, наполняя комнаты своим монотонным шипением. Вода победно бурлила, властвовала, заливая все новые пространства и заглушая любые иные звуки, такие тихие и безобидные. Первой погибла кошка - она не умела жить под водой, а в воздухе скопилось слишком много смерти. Он в это время шел на работу, не думая ни о чем, но продолжая рассчитывать свою жизнь лет на пять вперед.

Часы показывали девять, когда труп кошки прибило к подоконнику. Илья Тимофеевич спал, стоя в троллейбусе, и видел странные сны, не зная, что на столе у директора уже лежит приказ о его увольнении. Его машину недавно угнали, а жена ушла, не оставив даже запаха духов. Пока он спал, карманник вытащил связку ключей вместе с бумажником, в котором лежали документы и кредитная карточка.

В пустой квартире произошло замыкание и ядовито-белая искра на мгновенье отразилась в воде. Взрывом выбило стекла в соседних домах, приехали пожарные, скорая помощь, милиция. Соседей снизу затопило столь основательно, что они запомнили бы это на всю жизнь, если бы не второй взрыв, причин которого так и не смогла установить компетентная правительственная комиссия. Дома № 94 по улице Метростроителей не стало. Он же поднимался по лестнице, последний раз поздоровавшись с вахтером.

О взрыве сообщили в утренних новостях, но Посувалюк не смотрел телевизор, вместо этого он с тоской рассматривал дырку на локте, оставшуюся после потасовки с охраной. Илья Тимофеевич не стал обращаться в милицию, попусту теряя время, а пошел домой, улыбаясь женщинам, неграм и замерзшему весеннему солнцу. Он свернул на родную улицу, когда телеоператоры упаковывали камеры, а спасатели приступали к разбору завалов. Посувалюк недолго постоял, разглядывая дымящиеся руины, но делать там было нечего, он развернулся и пошел строить жизнь на новом месте, с нуля.

Он сменил фамилию, имя и отчество, став, соответственно, Сердюковым Фиделем Абрамовичем, он сделал пластическую операцию, сбрил усы и хотел даже сменить пол, но на это не хватило денег. Переименование повлекло за собой тяжкие последствия в особо крупных размерах: родители любили Илью Тимофеевича, но, будучи истыми антисемитами, они так и не смогли смириться с Фиделем АБРАМОВИЧЕМ и умерли в один день и час, о чем, впрочем, всегда и мечтали. И остался Сердюков один-одинешенек на всем белом свете: друзей он никогда не имел, а женщин забывал, захлопывая дверь "с той стороны". Ничто теперь не мешало ему начать жизнь сначала, особенно весной, когда пробуждается природа и первые цветы робко поднимают голову над землей, еще не до конца очнувшейся от тяжелого зимнего сна.

Он пытался сесть на поезд, не имея билета, но толстая горластая проводница быстро отбила у него это желание, обозвав, вдобавок, жидовской мордой. Поэтому Фиделю Абрамовичу пришлось честно отстоять очередь в кассу, прежде чем в его руках оказался заветный билет в светлое будущее. Но еще целый час Сердюков дожидался времени посадки в привокзальной забегаловке, поминутно обливаемый кофе и потоками грязной ругани.

Поздней ночью железнодорожный Конек-горбунек понес его в неведомую даль. Сердюков долго не мог уснуть, мучаясь морской болезнью, а за окнами, как и положено, проплывали унылые пейзажи, столь характерные для среднерусской равнины. Только под утро на него снизошло забытье. Фиделю Абрамовичу снилось, что он вовлечен в какую-то странную игру со временем. Ему почему-то приходилось прятаться от собственного прошлого. Однако прошлое настигало его, оно становилось атмосферой снов, еле заметными морщинками на лице, телефонными номерами в записной книжке. Он боролся, он выбрасывал ставшие ненужными записные книжки, разглаживал морщинки и учился не видеть снов. Но и время не сдавалось, притворяясь маленькой девочкой за окном, тучкой в небе, проезжающей машиной, надписью на карте - любым предметом, на который падал его случайный, расслабившийся на секунду взгляд.

Пока Фидель Абрамович вел свою непрерывную борьбу, стрелочник Василий Тихонов в потертом оранжевом жакете, позевывая, возвращался домой от знакомого путейца. Темнота и моросящий дождик навевали мрачное настроение: ему казалось, что в воздухе разлито почти осязаемое предчувствие катастрофы. Вообще, окружающее ему активно не нравилось, особенно застрявший на переезде бензовоз. "Только через мой труп..." - такова была последняя в его жизни мысль.

Взрыв был, естественно, страшен и разрушителен, первые вагоны сложились гармошкой и вокруг них бушевало море огня. Сердюков очнулся в пятнадцати метрах от железнодорожного полотна. Все, что на нем осталось, это новая, ни разу не стиранная, майка и семейные трусы в крупный зеленый горошек. Сам Фидель Абрамович отделался легким испугом и небольшим порезом над бровью. Дым, крики, искореженное железо - среди всей этой неразберихи он довольно быстро обнаружил свой чемодан, практически не поврежденный, если не считать оторванной ручки. Переодевшись и взяв чемодан под мышку, Фидель Абрамович направился в Санкт-Петербург. По пути туда ему пришлось переступить через обугленное тело Василия Тихонова и множество других, уже неодушевленных, вещей.

Невыспавшийся, уставший и покрытый копотью, Сердюков, тем не менее, триумфально вступил в город. Вышедши из огня живым и невредимым, он безоговорочно уверовал в свою счастливую звезду. Он точно знал теперь, что удача на его стороне. Это открытие придало Фиделю Абрамовичу столько уверенности в себе, что прохожие с завистью оборачивались вслед, несмотря на его, мягко говоря, необычный вид.

И произошло чудо: человек без денег и документов, практически неодетый, Сердюков смог найти жилье, сумел где-то достать деньги и даже устроился на работу. Мало того, он быстро пошел в гору на новом месте. Люди восхищались им, завидовали ему, искали его дружбы и любви. Он улыбался им, ел и пил, спал с ними, пожимал руки - и проходил сквозь них как нож проходит сквозь масло. Все шло отлично - он не предвидел такого и в самом оптимистичном сценарии, - когда произошло что-то, он даже не понял до конца, что именно, и он вновь лишился работы. Фидель Абрамович не стал особо расстраиваться, но очень удивился. Ему казалось, что все в полном порядке, просто где-то он допустил небольшую ошибку в расчетах, вполне поправимую, впрочем.

Сердюков впервые за долгое время бродил по ковру опавших листьев без видимой цели, словно потерянный. На него смотрели с недоумением - так не вязалась его деловая внешность с рассеянным, как бы задумчивым лицом. На самом деле Фидель Абрамович выбирал себе новое имя и мысленно изучал карту России, присматривая подходящий населенный пункт. Он кружил по городу до вечера, наступая на обрывки бумаги, он пересекал многочисленные каналы, спускался по лестнице к реке и даже чертил что-то прутиком на поверхности воды.

Он твердо знал, что с ним ничего не случиться. Там, в покинутом им прошлом, зияла огромная воронка на месте его дома, отказывал двигатель у самолета, на который он опоздал, там было много такого, что неопровержимо доказывало - он с честью выйдет из любой передряги. Он переходил дорогу в неположенном месте, не оглядываясь по сторонам, когда из-за поворота выскочила мощная черная машина с забрызганными грязью номерами. Водитель слишком задумался и, когда в свете фар оказался человек, было уже поздно что-нибудь делать.

Услышав шум, Сердюков обернулся. Он не увидел лица водителя, только отблески света на лобовом стекле автомобиля. Говорят, что в такие секунды вспоминается все пережитое, но прошлое так и не вернулось к нему даже в последний миг. В его взгляде не было страха, лишь безграничное удивление: будущее, неисчерпаемое, безграничное будущее, обернулись хрупким, истончающимся мгновеньем прохладной осенней ночи, сквозь которое он ясно видел летящую к нему безымянную смерть.

Даже лежа в гробу, он имел такой спокойный, уверенный вид, что всем с первого взгляда становилось ясно - у него все еще впереди, просто где-то он допустил небольшую ошибку в расчетах, вполне поправимую, впрочем.