У этого рассказа, как и у большинства, есть название.
Без него рассказ был бы не полон.
Но оно, против обыкновения, помещено в конце рассказа.

Перспектива обманчива. Отсюда, снизу, кажется, что и дела-то всего ничего - подняться по склону холма до его вершины. Наверное, меньше двух тысяч шагов. Пусть даже не налегке, а с грузом - говорить не о чем.

Но - на первый взгляд. С точки же зрения опыта, становится очевидным, что это только пока ещё дорога ровная и прямая, утрамбованная подошвами и неоднократно прокатившейся по ней поклажей. Сейчас достаточно просто, не слишком напрягаясь, подталкивать эту махину, которая, к счастью, вполне в состоянии катиться сама. Однако уже за следующей группой кустов, шагах в пятидесяти дальше по дороге, склон начнет ощутимо забирать вверх и казавшееся недавно преимуществом сразу станет серьёзным недостатком. Там эту подвижность совсем не плохо бы было ограничить, особенно в отношении скатывания назад, но, как назло, кругом ровная песчаная степь и нормального стопора сделать не из чего. Хотя, по большому счёту, это не так уж и важно. Чуть больше пота, чуть больше усилий.

Сама степь - вот что существенно более интересно. Во все стороны, до самого горизонта, - совершенно безлюдный простор, не ограниченный какими-либо знаками, обычно разбивающими пространство на законченные фрагменты. На горизонте степь переходит в блекло-белесое небо и возникает ощущение, что она просто изгибается под немыслимым углом и возвращается назад, облаками проносясь над головой. Степь неподвижна, небо постоянно неуловимо меняется и движется, и, тем не менее, они действительно единое целое, поскольку простор степи - это её безграничная свобода, а безграничная свобода подразумевает стремительное, не сдерживаемое ничем движение. Это душа степи - простор и скорость, причем, одно без другого не полно. Здесь ощущение свободы доведено до абсолюта отсутствием обязательной цели. Небо и степь учат тому, что все цели всего лишь маски, прикрывающие простую истину, - пока человек свободен, он нуждается в движении, просто для утверждения этой свободы, а не для тех целей, которые он ставит себе, в ложной гордыне полагая, что такая простая констатация умаляет его значимость.

Осознание цели, к тому же, делает, как ни парадоксально, зачастую невозможными или очень трудными любые наши свершения. Когда мы чётко осознаем цель, неизбежно приходит предварительная (как правило, завышенная) оценка усилий, которые необходимы, чтобы её достигнуть. В этот момент человек часто начинает пугаться и полагать, что его скромных сил заведомо не хватит на такую работу. Конечно, в зависимости от собственного упрямства, можно добиться одной-двух глобальных и наиболее важных по отдельности целей за жизнь, но сколько иных возможных вариантов будет отвергнуто простым «А стоит ли оно того?». А ведь нередко - очень даже стоит. Наверно, если бы муравей, несущий с опушки в глубь леса соломину, мог осознать весь объём стоящей перед ним задачи, он тут же лёг бы и умер от отчаяния, а ни один муравейник так и не был бы построен.

Это - освобождение головы ото всего, что на самом деле вовсе не нужно. Ведь если я сосредоточусь на мысли о том, как мне, бедному, тяжело, - легче мне явно не станет.

Мышцы, и без участия сознания, прекрасно заучили, что им делать - слегка гудя от напряжения, этот прекрасный механизм уже нашел собственный ритм, втянулся в работу, и, наслаждается своей возможностью её производить.

Однако, насчёт наслаждения я немного погорячился. Ведь в действительности, завершение моей внутренней концентрации вызвано тем, что дорога уже превратилась в тропинку, которая становится всё хуже. Ритм поминутно сбивается и приходится подключать рассудок - впереди кочка, стало быть, надо её миновать стороной, по ней толкать груз будет существенно тяжелее. Слева обочина ровнее, но опасно близка к крутому склону, справа, по всем признакам, рыхлая земля - недолго и увязнуть. Решаю рискнуть, и всё складывается вполне удачно.

Мышцы уже не гудят, а ноют, как корабельные канаты во время шторма от слишком сильного и долгого напряжения. О ритме речи нет - каждый шаг надо просчитать заранее, точно выбрать следующую точку. Силы расходовать надо экономно - впереди еще примерно половина пути, причем, понятно, не самая тяжёлая.

Тут важно верить в свою цель. Я не противоречу себе, в момент такого напряженного усилия идея отвлеченности уже не срабатывает. Отвлечёшься тут, когда организм вопит, требуя внимания к своим трудностям. Возможно, это достигается ещё более длительной тренировкой, но я уже не могу отвлечься.

Совершенно не зря - именно верить. Если я сейчас позволю себе всякие досужие рассуждения - почему, зачем все это, - моя усталость быстро подтасует аргументы так, что и самое великое покажется ничтожным. Я буду на вершине холма, потому что я так решил. Точка. Возражения не принимаются.

Организм, наконец, понимает, что сопротивление бесполезно и подчиняется неизбежности. Это называется «второе дыхание», те резервы, что экономятся до последней минуты, когда уже шутки в сторону.

Пока стало немного легче, есть возможность прикинуть оставшееся расстояние - оказывается, осталось-то всего ничего, шагов триста. Пусть триста самых тяжёлых, пусть устал - но всего триста из двух тысяч. Это уже точно победа. Я преодолею эти триста шагов, и, в ту секунду, когда будет совершён последний толчок, когда груз окажется на вершине, как будет петь и ликовать моё сердце! И в первую очередь, именно оттого, что я не сдался, и сделал это вопреки всему, вышел победителем в этой борьбе.

Крылья взятого в долг из будущего кусочка счастья перенесли меня ещё на сотню шагов вперёд. Но оставшегося более чем достаточно. Ощущаю каждую мышцу тела, каждую мелкую кость, мельчайший кровеносный сосуд, стремящийся обеспечить мышцы свежей кровью, кишечник, ощутивший себя ненужным балластом, разрывающиеся легкие, сердце... Мысли отпадают, лишний расход энергии - сейчас тот же балласт...

Я не знаю, как это случилось. Сознание в тот момент отсутствовало. Споткнулся, поскользнулся - не всё ли равно? Вот она, вершина, - в пяти шагах. И вон он, груз - стремительно несущийся вниз по склону, радостно подпрыгивающий, свободный такой, как степь, единая с небом... Я хохочу во всю глотку.

Это - истерика, единственное, что спасает от сокрушительного отчаяния. Так что я буду хохотать до полного исступления, лишь бы она не прекращалась.

И вдруг - словно кто-то пресёк всё одним взмахом руки. В мир вернулась тишина, а в сознании воцарилась кристальная ясность. Я увидел со стороны сегодняшний свой путь, свои эмоции, переживания, и понял, что практически в несколько часов прожил жизнь. Я был чистым духом и чистой плотью, познал счастье и отчаяние, силу преодоления и слабость изможденности. В звенящей тишине этого просветления спускался с холма к подножию, и меня совершенно не беспокоило, что же будет дальше. Я ощутил собственное бытие во всех его аспектах, получил бесценный опыт, по сравнению с которым частности блеклы.

Вот этот взгляд - ощущение конечной самоценности не действия, но его влияния и восприятия, - и есть одна из двух вещей, не дающих мне сойти с ума.

Вторая - тоже крайне важна, и жизненно важно воспользоваться этим вторым умением до конца спуска. Это умение забывать. Немедленно и абсолютно. Искренне и напрочь. Всё. В особенности, то, в который раз я уже вкатываю этот проклятый богами камень на эту проклятую богами гору!

СИЗИФ