Виктор Викторович Саргин

Мужики

 

Больничная палата встретила меня тишиной и пустотой. В большое, во всю стену окно, сквозь чуть задернутые желтые шторы лился солнечный свет, отчего комната казалось еще больше и светлее. Такими же светлыми и пустыми мне запомнились комнаты в пионерлагере по выходным, когда ко всем приезжали родители, и в корпусе никто не сидел. Хотя сейчас за окном был вовсе не выходной день, а рабочий понедельник, и совсем не лето – 8 февраля, но в теплой палате в солнечный день этого не ощущалось. Из шести кроватей были заняты две. Среди свободных я выбрал ту, на которую в данный момент попадало больше света, и подальше от окна – у противоположной стены. Разложив в тумбочку свои вещи, коих тогда было немного, я принялся более детально изучать новое место. Кровать у окна напротив была аккуратно застелена, хозяина не было, но по обжитой тумбочке и какой-то философской книжке на ней я понял, что она занята. По моей стене, на кровати через проход сидел старичок лет семидесяти, с взъерошенной прической, и этим почему-то напоминал мне мокрую птицу. Он читал какую-то газету.

Вскоре пустота палаты была нарушена. В комнату поселились еще двое мужчин, с сединой в волосах, они заняли кровати по диагонали от меня. Мы кратко познакомились – как звали дедушку, похожего на мокрую птицу, я не запомнил, вновь прибывших звали Стас и Николай. Они сразу вцепились в стопку старых газет сомнительного содержания, что-то вроде «Спид-инфо», оставшихся на тумбочках от прежних обитателей, и принялись отгадывать кроссворды или читать старые сенсации. Я их интереса не разделял – мне вообще было сложно просто ничего не делать: после недели нервотрепки, связанной с «положением» в больницу, устаканиванием дел в институте и на работе по этому же поводу вдруг резко остановиться, и ничего не делать мне было сложно. Я засунул в уши плеер, нашел приятную радиоволну – молодое тогда еще «Наше Радио», и попытался отнестись к происходящему философски. Некоторое время все молчали, как бы стараясь заниматься своими интересами, но… что может удержать четырех незнакомых мужчин, которым суждено неделю минимум провести в едином коллективе, от разговора – только отсутствие нужной темы.

Поэтому все сосредоточенно, даже скорее, целеустремленно, молчали – «Всё было неестественно мирно, как в кино, когда ждет западня…».

Повод, сам того не ожидая, дал я – как-то неловко вздохнул и тихо выругался на эту «тормозную жидкость», в которую оказался погружен. Обещанная на завтра операция откладывалась на день, мне же хотелось, чтобы меня поскорее прооперировали и выпустили, а перспектива сидеть и ждать непонятно чего радости не доставляла.

– А ты-то, молодой, чего вздыхаешь? – обратился ко мне Николай,  – лежал бы себе и отдыхал.

– Да чего-чего, – буркнул я, – вместо того, чтобы здесь валяться, мог бы на работу сходить, что-то полезное сделать.

В тот момент я и не мог предположить, что мои слова произведут эффект разорвавшейся бомбы.

– Ну и что? Мы вот всю жизнь работали, и что теперь? Ничего на старости лет не заработали.

«Ну, началось…», – подумал я. С чего же начать разговор незнакомым мужикам, как не с политики? А кто виноват в том, что ничего не заработали? Естественно, государство. «Мокрая птица» оказался ярым сталинистом, работал каким-то партсекретарем, и бодро отстаивал курс Сталина. Мужики, напротив, Сталина не любили оба, но по поводу Советского Союза и новой России их мнения расходились – один не одобрял Горбачева, но уважал Ельцина, другой наоборот. Я, никогда не любивший разговоров о политике среди простых обывателей и знавший, что ничем хорошим они не заканчиваются, голоса не подавал и в душе был страшно огорчен тем, что беседа так повернулась.

– Хорошо, хоть квартиру до перестройки этой, в 75-ом,  получить успел, – продолжал ругать нашу жизнь один из участников полемики.

– В каком? Я позже, в Кунцево, тогда там новые дома строили, и давали квартиры в них нашему институту.

– А, а я в Ясеново живу, а ты сколько лет в очереди на квартиру стоял?

– Пять.

– Странно, а я в таком-то встал  и вот в таком-то получил…

Таким образом, к  моему великому облегчению, разговор перешел в «ненапряжное» бытовое русло. Некоторое время обсуждали кто, где, как живет, в какой квартире, в каком доме, на каком этаже, и так далее…

– Ну, хорошо, мне хоть из дома на дачу ездить просто – 50 км от Москвы по такому-то направлению.

– Да? О, а у меня дача там-то находится!

– Там-то?

– Ну да, это, я так понимаю, за твоей еще километров десять и потом направо?

– Да, точно, станция такая-то?

– Да, но я обычно по-другому езжу…

Разговор повернулся на дачную тему, и в течение часа мужики обсуждали достоинства и недостатки своих дач, и способы проезда к ним.

– Не, ну я на «своей» за час доезжаю, если пробок нет.

– А у тебя какая?

– «Москвич».

– У меня «семерка», сын отдал, когда себе «Opel» взял…

– А мне, как бывшему члену парткома, отдали мою прежнюю служебную «Волгу», и я вам хочу сказать, что, несмотря на свои годы…

Это были «машины». Про них говорили часа три, с обеда до полдника. Кто сколько в них денег вложил, кто как её купил, что в ней сломалось за N лет её использования, что в ней хорошо и что в ней плохо, как нужно проезжать перекрестки, светофоры, как нужно общаться с гаишникми, и как не нужно – всё было рассказано за это время. К тому же это перемежалось вставками историй о том, кто, что вообще видел, всяких дорожных ситуаций и всего прочего…

– Ехал я как-то на рыбалку, еще в советские времена, году в …

Что там было, когда он ехал на рыбалку, никому было уже не важно.

– О! А ты где рыбачишь? И что, клюет? Щучка?

– А я больше «донки» предпочитаю, у меня уже сил нет со спиннингом по берегу бегать…

Разговор на полчаса ушел в тему рыбалки – где, кого, как и на какую снасть можно поймать. Спиннинги, поплавки, лески, прикормка – всё смешалось в доме Облонских.

– Не, я зимой в основном, на водохранилище…Морозец, сядешь, с мужиками выпьешь из термоса «Столичной» для согрева…

– «Столичной»?!

– А что?

– Я «Гжелку» как-то больше люблю…

Споры о любимых сортах водки – ожидаемое развитие событий в мужском коллективе, и занимает почти такое же время как обсуждение машин.

Уже прошел ужин, а разговор всё развивался спиралевидно, с водки – на баню, с бани – опять на дачу, с дачи на сбор грибов, охоту, опять на машины, на стоянки, от них на квартиры, семьи и так далее. Мне было интересно наблюдать за его развитием – такие плавные переходы с темы на тему, возвращения к уже обсужденному – чем-то напоминало разговоры с попутчиками в поездах, только времени у нас было больше и не было водки.

Из этого разговора, растянувшегося почти на день, я успел узнать многое, но напишу лишь часть, которую можно выдавать в «эфир» – Стасу шестьдесят, у него вторая жена, двое детей от первого брака, оба уже взрослые, сам работал в авиационном конструкторском бюро, сейчас на пенсии, но подрабатывает столяром в какой-то коммерческой фирме. Николаю – пятьдесят (хотя он выглядит старше Стаса),  работал на оборонном предприятии, женат, есть сын старшекурсник. Однажды, едучи на машине, простудил тройничный нерв, и вот уже несколько лет борется с этим недугом, и по этой же причине оказался в больнице.

На следующее утро беседа, с перерывами на еду, процедуры, сон и посещение врачей, продолжилась. Я в разговорах, в силу своего возраста, старался занимать место вежливого слушателя, но, не скрою, слушал с интересом.

Под вечер второго дня появился наш таинственный пятый сосед. Это был мужчина лет тридцати (на деле ему оказалось около сорока), в спортивном костюме, нормального телосложения, с упругой кошачьей походкой и небольшой окладистой бородой. По его движениям, внешнему виду, и, конечно же, философской книжке на  тумбочке, я решил, что он – тренер каких-то восточных единоборств, а в отделение челюстно-лицевой хирургии, где все мы, кстати говоря, и находились, он попал совсем не случайно. Наверное, практикующий был тренер. Усугублялось впечатление тем, что он не всегда ночевал в палате, а когда всё-таки оставался, то к нему приходили какие-то бандитского вида люди, и исчезал с ними на весь вечер. Вообще, контингент пациентов нашего отделения наводил именно на такие мысли – большая часть мужчин, там находившихся, были или со сломанными челюстями, или носами, так что в коридоре ни с кем не ссориться не стоило. Хотя все вели себя здесь вполне приветливо и мирно, как «Бессмертные» на «Святой земле».

Конечно, все мы на нашего свежепришедшего соседа внимание обратили, и завели с ним беседу. Оказалось, он вовсе никакой не тренер, а … адвокат. Собственно, всё правильно: спортивный костюм – идеальная одежда для больницы, то, что он хорошо на нем сидит – признак его адвокатского достатка, книга – в ту же тему, а вот борода, оказывается, скрывает шрам от операции. Тоже тройничный нерв – повредил, когда несколько лет назад врезался на машине в столб, и теперь регулярно ложится в стационар на курсы терапии.

Так уж случилось, что попасть первым из всех нас на операционный стол довелось мне. Ночью спалось плохо, несмотря на всякие предоперационные таблетки после ужина. Утро, как всегда, началось с измерения температуры, и очередных «подготовительных» уколов. После этого я отправился в ванную, чтобы привести себя в порядок. Мир вокруг казался удивительно прекрасным, пластилиново-мягким, и предстоящая операция не страшила меня, а, наоборот, даже радовала чем-то.

– Вить, ты что, выпил перед операцией?  – встревожено спросил Стас.

– Куда из кровати?! А ну марш обратно, – прикрикнула увидевшая меня, бодро расхаживающего по комнате, медсестра, – тебе же морфий вкололи, лежи!

Тут-то я и понял, с чем связано моё столь благостное состояние. Но когда за мной приехала кровать на колесиках, настроение несколько ухудшилось – я думал, что на стоматологическую операцию пойду своими ногами, в спортивном костюме, вальяжно засунув руки в карманы. И обратно также. А тут пришлось раздеваться до трусов, ложиться на эту кровать, и вот так вот голеньким, под одной простынкой ехать. Попросил только, чтобы везли головой вперед, а не ногами. И тут со мной случился первый в жизни «приход», видимо, от морфия – понятно, что колеса катились по полу, а потолок, на который я смотрел, в коридорах и лифтах имел разный уровень, и мне постоянно казалось, что я сейчас грохнусь вместе с этой тележкой.

– С возвращением! – поприветствовали меня мужики, когда я молча перебрался с каталки обратно в кровать. Наркоз, пусть и местный, потихоньку начинал отпускать.

Стас и Николай очень внимательно следили за моим выходом из наркоза, приносили лед, и готовы были  прийти мне на помощь в любую минуту. «Ты, если что, ночью нас сразу буди, не стесняйся», – сказали они мне перед сном. Я был тронут их заботой.

«Мокрую птицу» на следующий день выписали, а Стаса оперировали через день, и теперь уже мы с Николаем приносил ему лед, наливали соки и успокаивали, когда ему казалось, что врачи что-то зашили не так...

Мне было немного неловко перед мужиками – ко мне постоянно приходили друзья, причем по несколько партий в день, приносили соки, фрукты, тихо протаскивали пиво и джин-тоник, которые там я, конечно же, не пил, но тумбочка была ими забита. После них, вечером заходили папа или бабушка. А их посещали реже, и в основном только домашние – жены, дети. С одной стороны, валяться в больнице после операции еще более скучно и бессмысленно, чем до, но, с другой стороны, я уже сам как-то втянулся в этот неторопливый спокойный ритм жизни. Постоянное четырехразовое питание по расписанию, чтение газет, совместное отгадывание кроссвордов, просмотр новостей и спортивных программ в холле, под их же неторопливое обсуждение, прослушивание «Нашего Радио», на котором я открыл много новых и интересных для себя групп. К тому же, после операции внешне я выглядел «не очень», и появляться в таком виде ни на работе, ни в институте  не хотелось. А здесь был какой-то свой маленький мир, вполне уютный, особенно когда за темным окном выла февральская метель и «ночь лупила в стекло залпами снега», а в теплой палате, выключив верхний свет, лишь со включенными  бра, четверо мужчин, завернувшись в  шерстяные одеяла, беседуют на отвлеченные темы. А ночью, в темноте, рассказывают анекдоты по кругу, как в дети в пионерлагере.

Мужики, несмотря свой возраст, потенциал и тягу к прекрасному не растеряли, и подтрунивали над медсестрами, студентками-практикантками, и девушками, лежавшими в нашем отделении. Конечно, больше всего доставалось медсестрам, приносившим лекарства перед сном. Но и они тоже относились к нам с юмором, и фраза чуть восточной красавицы в белом халате с длинными ногами: «Ночной сюрприз, мальчики!», не воспринималась как-то вульгарно. «А расскажите нам сказку», – хором отвечали мы и неохотно поворачивались на живот, подставляя попы под шприц. Меня не отпускало желание снова испытать ощущение плюшевого, мягкого окружающего мира, как в день операции. И однажды я попросил медсестру:

– А можно мне того же, что кололи перед операцией?

– А, вы имеете ввиду наркотик? – с готовностью переспросила она.

Скажи я «да», скорее всего, я бы получил еще дозу того средства, но слово «наркотик» меня остановило, и я вежливо отказался. И правильно сделал, меня потом еще месяца два это желание преследовало…

Через какое-то время я заметил, что разница в возрасте вовсе не мешает мне общаться с товарищами по палате. Я стал больше участвовать в разговорах, хотя, может быть, просто стали заживать швы и я смог шевелить губами и  более-менее понятно говорить. Да и темы у нас от конкретных – работы, рыбалки, политики ушли в абстрактные, или же в повествовательно-воспоминательные. Борис, так звали адвоката, вспоминал, как в свои студенческие годы мог позволить себе на стипендию съездить в Ригу на выходные просто «попить пива». Стас, работавший в конструкторском бюро, рассказывал об испытаниях самолетов. И мне иногда становилось грустно оттого, что вот нормальные здоровые мужики, с нормальной головой (а повод в этом убедиться был), с нормальными руками проработали на благо государства столько лет, и ничего не заработали. Ну, конечно, не совсем ничего, а гораздо меньше, чем было возможно. Почему?

Так незаметно мы стали единым коллективом. С единым мнением. Всё-таки трудности сближают гораздо больше и быстрее, нежели радости. Как-то раз к нам в палату заглянула тетка, пациентка нашего отделения, и дала некую бумагу, с просьбой прочитать и подписать. Смысл бумаги сводился к следующему. Были две бабушки-буфетчицы, которые раздавили нам завтраки и обеды. Одна была сухонькая старушка, просто божий одуванчик, всегда приветливая, называвшая всех «сыночек» или «доченька», а другая  - толстая, вечно злая бабка, которая постоянно ругалась на всех без повода, а тарелки с кашей чуть не швыряла в голодных больных. По этому поводу женская половина отделения собралась и накатала письмо, в котором высказывалось всё по поводу этой бабки с просьбой отстранить её от работы и оставить только милую старушку. Короче, кляуза в чистом виде. Мы прочли, переглянулись.

– Нет, ну вот если бы было написано только доброе в адрес нашей старушки, то мы бы еще, может быть, и подписали. А здесь чего? Может, у человека дома не всё в порядке, вот он и переживает, что же на него «телеги» катать?  – рассудительно заметил Николай. Все были с ним солидарны, и вернули петицию тетке. Тетка нас не поняла – ну, мозги у нее не мужские, что поделать. 

Но особенно мне запомнился вечер перед выпиской. У нас был философская беседа о воспитании детей. В какой-то момент слово взял я, и говорил долго, говорил, что обязательно буду посылать своих детей в пионерлагерь, чтобы приучались к жизни в коллективе, что отдам их в секцию боевых искусств, чтобы они могли постоять за себя и не имели лишней агрессии, и многое-многое другое. Юношеский максимализм. Я расхаживал по комнате, жестикулировал. Ребята слушали спокойно, не перебивали, и только потом, слегка поправили меня  – ты, мол, не торопись, когда твои дети появятся и вырастут, мир изменится, может быть, и надо будет детей танцам учить. Я был немного огорчен, что мою тираду не восприняли серьезно, но, надо отдать должное, никто ничего плохого не сказал.

На следующий день меня так и не выписали, но домой отпустили, сказав, чтобы я пришел завтра выполнить бумажные формальности. Я стал резво собираться, не скрывая своей радости. Мужики смотрели на меня с некоторой грустью или завистью, а потом Стас спросил: «Что же, тебе с нами совсем было плохо?» Я растерялся. С ними было отлично, но я хотел домой, к друзьям, на работу, в институт. И вопрос-то был не в том, успею я сделать какие-то дела или нет, а всего лишь, где я проведу одну ночь. Нет, рациональное зерно в моем решении присутствовало, я кое-как выкрутился, сказал, что завтра обязательно зайду сказать всем «до свидания» и пожелать скорейшего выздоровления, но ощущение вины у меня осталось. Напоследок я сбегал в киоск в вестибюле, купил шоколадку для медсестер и оставил её на кровати с запиской с благодарностью в их адрес.

Перенеся вещи домой (больница располагалась в 30 минутах ходьбы от моего дома), я отправился в аптеку, купить прописанные мне лекарства. Был вечер, шел февральский мелкий снег, ветер забирался под одежды. Я кутался в свой «пилот», губы непривычно сильно мерзли из-за еще не восстановившегося после операции кровоснабжения, мне навстречу шли люди, незнакомые, усталые после рабочего дня, такие же хмурые как я и эта погода. А где-то совсем недалеко, на шестом этаже большого серого здания неярким светом настенного светильника горело окно, и теперь уже двое мужчин (Борис тоже куда-то в этот вечер смотался), завернувшись в  шерстяные одеяла, беседовали на отвлеченные темы. Мне захотелось назад, к ним, за чашку чая из пакетика «Липтон» и плитку шоколадки.

Наутро я предстал перед моими товарищами совсем в новом для них виде. Вместо привычного для них спортивного костюма теперь на мне был светлый пиджак, черные отглаженные брюки, аккуратная прическа и папка для деловых бумаг под мышкой. Когда я зашел в палату Николай бесцельно валялся на кровати, а Стас грустно рылся в тумбочке среди старых газет, в поисках хоть какой-то пищи для ума – за десять дней пребывания было прочитано и отгадано всё. «Блин! Кретин! Я же им не купил газет!!!», – мелькнула в голове запоздалая мысль. Я пулей вылетел на улицу, продолжая ругать себя самыми грубыми словами, добежал до ближайшего киоска и скупил там  газет разной смысловой нагрузки, сколько мне мог позволить мой кошелек – от «Спид-Инфо» до «Коммерсанта». Принес мужикам, извинился, что не сделал этого сразу. Мужики были тронуты. Конечно, в благодарностях не рассыпались, они же мужики, но по глазам было видно. На моем прежнем месте уже обживался новый постоялец, тоже молодой парень, который с удивлением смотрел на меня – что я нашел в общении с людьми, которые настолько старше меня? Мои товарищи, кажется, тоже были не особенно рады новому знакомому.

Наступила пора прощаться. Мы пожали друг другу руки, возможно, даже обменялись телефонами, да, точно, я им оставил свой – если что нужно будет «по компьютерам». Но мне опять было не ловко перед ними – мы легли в больницу в один день, и вот я уже  выписался, освободился, а им предстояло еще какое-то время провести здесь. Мне казалось, что я сбежал как крыса с корабля, бросил их. Ведь всем же ясно, что жить дома гораздо лучше, чем в самой классной, самой уютной, но все-таки больничной палате, пусть даже и в хорошей компании.

Больше мы не встречались и не созванивались,  и с той поры уже более пяти лет, но всё равно, когда за окном метет февральская метель, или же в душе просто холодно и пусто,  я вспоминаю нашу уютную палату № 614, в которой волею случая солнечным февральским днем собрался такой прекрасный коллектив, и у меня на душе становится светлее.

За компанию!