Оречка

Охотники за синими птицами

Володя был неудачником.

На этом можно было бы поставить точку. Кому интересно читать про неудачников? "Мало, что ли, у нас своих проблем?" - скажете вы. У меня, например, вчера кошка вылизала весь крем из пирожных, а остатки в ярости раскрошила и разметала по кухне. Пришлось мне с утра кофе пить черный без ничего.

Хотя причём здесь кошка? Мы с вами о Володе говорим.

Упаси меня Бог внушить вам, что он был каким-то простеньким неудачником из американских фильмов про растяп, которые вечно валятся с ног, надевают кактусы вместо тапочек, а деньги кладут в одну большую дыру в кармане. Нет, Володя был гениально неудачлив. Вы даже представить себе не можете всей изощрённости его неудачливости, всех вывертов судьбы, которые ему, бедняге, приходилось терпеть.

Я могла бы привести сотню примеров за раз, не напрягая память. Расскажу вам классическую историю про тёток в аптеке.

Когда Володя ходил в аптеку за одним пузырёчком нафтизина (аптека у них во дворе была маленькая и обычно пустовала), перед ним в очереди обязательно оказывалась тётка, которая заказывала лекарства, как охотничьи колбаски: "Мне, пожалста заверните анальгина штучек восемь. А-а-а, он у вас по три рубля всего, тогда - десять, и слабительного упакуйте парочку. А горчичники есть? - И горчичников туда же, да нет, вы положите штук двадцать, что сюда ходить по нескольку раз. А вот эти синенькие таблеточки, они против чего?"

Володя стоял рядом и тискал три пятьдесят в ладошке, размышляя, как он сейчас разинет пасть и скажет что-то едкое и злобное, отчего тетка улетучится, как чистый спирт. Но она благополучно доканывала свой длиннющий список, а Володя, вымученно улыбаясь, подходил к прилавку и брал нафтизин. Следом за ним в очереди никого не было.

Или другой пример: едут граждане в метро, каждый по своим делам. Рядом с Володей образовалось пустое место. Кто на него сядет? Может быть, стройная брюнетка в короткой юбочке с умопомрачительными ногами и ласковым взглядом? Нет, сюда втиснется толстый господин, потный и отдувающий, от которого будет почему-то пахнуть селёдкой. Он придавит Володю своими горячими телесами к сиденью так, что тот даже вздохнуть не сможет, и будет постоянно касаться его то потной рукой, то развернутой газетой. В лучшем случае это будут мама с ребеночком, который обязательно будет шалить и пинать Володю в бок ногой в грязном ботиночке.

Однако это всё случаи банального невезения. Я уверена, что и за вами их числится не меньше. Это быт. Мы живем в мире апельсиновых корок, промокших туфлей, сломавшихся поутру будильников, автомобильных пробок и тёток с авоськами. От этого никуда не денешься.

Другое дело - особые редчайшие случаи, к которым нужно относиться со всей осторожностью и благоговением, поскольку люди, несущие в себе вирус неудачливости, похожи на непарнокопытного, чешуйчатого, травоядного камышового кота, который давно должен был исчезнуть с лица земли, но всё ещё каким-то образом цепляется за неё всеми четырьмя копытами.

Еще не родившийся Володя, виртуально пребывая в будущей маме и будущем папе, и не подозревал о том, что ему суждено стать неудачником. Злое стечение обстоятельств бросило красавицу-маму, трагично рыдавшую из-за неудачного романа с одним из поклонников, в объятия развесёлого папы, который как раз оказался под рукой. Их полнейшая невинность в вопросах полового воспитания, а также шарлатанские схемы в мамином журнальчике, типа: "Высчитайте семь дней после, отнимите пять с половиной, и можете спокойно это делать (в смысле ребеночек не появится)"... Так вот, эти схемы привели к тому, что в животике у мамы появилась новая жизнь. Мама очень удивлялась (и сокрушалась) победе природы над наукой, но грешное дело произошло уже после свадьбы, ребёночек благополучно явился на свет и был назван Володей в честь всех Володь, которые когда-либо существовали до него.

Он был маленьким монстром, но не большим монстром, чем остальные маленькие дети. Он чрезвычайно удачно сосал мамину грудь, пачкал пеленки, драл обои и совершал все остальные необходимые процессы подрастания. И вообще его уникальность проявилась уже в сознательном возрасте, лет примерно с семнадцати, поэтому все неинтересные годы мы пропускаем, чтобы скорей добраться до ослепительной сути.

Жизнь мотала Володю, как и его сверстников, по всем ошибкам переходного возраста (какого чёрта мы должны их исправлять, если не можем исправить ошибку собственного рождения?) Володя с готовностью бросался с головой в очередную подставу судьбы, обливался слезами и был сам не свой от счастья, когда жизнь кидала ему что-то сладенькое в качестве утешения. Хорошую отметку или хорошенькую одноклассницу, неважно.

Но годы шли, и Володя, наконец, заметил странную закономерность. Пока он относился к своим делам равнодушно, без рвения, то они ему удавались. Но стоило ему что-то возжелать: до слёз, до боли, стоило вложить в эту мечту максимум усилий, как планы рушились с космической быстротой.

Началось всё, как всегда, с малого.

Володя решил заниматься теннисом. Он с детства мечтал об этом, но мечта казалась недостижимой, потому что была слишком громоздкой, обременённой мячами, ракетками, кортами, партнёрами. Деньгами, опять-таки.

Она относилась к "хорошей жизни", где умопомрачительные теннисные девочки бегают по корту в коротких белых юбочках, а их молодые люди тем временем курят сигары, отдыхая после партии в гольф.

Но действительность оказалась намного проще. Володя записался в спортклуб, купил пару кроссовок и вскоре уже с заправским видом размахивал свежекупленной ракеткой. Он заболел теннисом окончательно и бесповоротно. Его трясло от бешенства, когда с утра на небе собирались тучки, и начинал накрапывать дождик. Это означало, что тренировку наверняка придётся отменить, и Володя ненавидел от всей души эти тучи, дождик, а заодно и своих друзей-теннисистов, которые спокойно складывали в сумки костюмы и говорили: "Ну, что, в Макдональдс?"

Нет, конечно, ненавидел - это слишком сильно сказано. Он просто изумлялся до глубины сердца, как могут люди в здравом уме хладнокровно променять теннис на гамбургер. Для него жизнь в такие минуты отступала, и он не знал, куда себя деть. Он становился мрачным, кислым и заливал свободное время пивом.

Зато после удачной тренировки его охватывала такая эйфория, какой он не испытывал нигде и никогда. Это было состояние пьянящей радости, ни с чем не сравнимого довольства и восторга, так что дух захватывало от всеобъемлющей любви и летучести. Ему будто подмешивали в мозги марихуану. Он начинал острить, скакать, как невоспитанный щенок, неожиданно принимался бежать, делая вид, что он ужасно опаздывает, и чувствовал себя счастливейшим человеком.

Папа говорил, что это у него адреналин выделялся, но папа, нагруженный работой по самые плечи, разумеется, ничего не понимал в радостях жизни. Папа взял за привычку насмешливо хмурить брови и говорить: "Ну что, всё метим в первые ракетки? А знаешь, сколько таких, как ты, бродит, и в тысячу раз более, шустрых, молодых и талантливых, у кого в головах не высшее образование, как у тебя, а теннис, теннис, теннис, с трёх лет."

Володя мысленно затыкал уши. С одной стороны, папа был прав, но с другой - отказаться от сказки, от мечты - нет уж...

Всю жизнь он знал в глубине души, что он первый, и всю жизнь боялся, что последний. Глядя на других, он думал, что у него-то гораздо изящнее получился бы этот удар, и он бы обязательно бы дотянулся вон до того мяча, со свистом пролетевшего мимо чужой ракетки. С другой стороны, глядя на себя, он думал, что более неуклюжего, бездарного и нелепого существа ещё не рождалось на свет, по правде говоря, его тошнило, когда он глядел на себя.

Поэтому он тренировался. Каждый день, когда под рукой не было ни партнеров, ни корта, он стучал об стенку, отрабатывал удары, махал ракеткой и бегал. Так что иногда он добирался до вечерней тренировки на негнущихся ногах и с отвратительной слабостью в голове и во всём теле. Самым ужасным в этом было одуряющее однообразие. Удар - отскок, удар - отскок, и так часами.

Его преследовала усталость. По ночам ноги превращались в гудящий мотор, тело подёргивалось, а едва только он закрывал глаза, как перед ними начинал прыгать желтый мяч.

Но иногда во время этих тренировок он так живо представлял себе картину своей победы, как он наголову бьет противника, и зрители поедают его восхищенными глазами, улыбаются и любят, любят его, что он плакал от преждевременного счастья и чувствовал, что дело стоило того.

Ибо больше всего Володя хотел победить. Но именно победа каждый раз ускользала от него, как неверная, но очень ловкая жена от ревнивого, но очень лопоухого мужа. Что-то случалось с Володей во время матчей. За полчаса до начала на него нападала страшная слабость, каждый шаг давался с трудом, ему хотелось лечь, читать, всё, что угодно, только не играть в этот проклятущий теннис под взглядами безразличных зевак. Он выходил с приклеенной улыбкой, не чувствуя ни пола, на ракетки, ни ног, носился по корту, выбиваясь из сил и продувал игру. Все отлаженные месяцами приёмы улетучивались, как дым. Тренеры только глаза отводили от неловкости. По корту бегал чайник, зелёный и ошалевший.

После того, как Володю выпирали из первого же круга, он смотрел с отчаянной завистью на играющих спортсменов, и его мышцы начинали наливаться силой, а душа яростью. Он чувствовал себя способным отодрать беспощадно этих дилетантов, носившихся по корту, показать им, как надо играть, но... Было слишком поздно.

- Кто так играет? Кто так играет? - шептал он про себя со жгучей обидой.

Он шёл домой совершенно раздавленный, оплёванный, последний из последних, ничтожество, свин, ленивый дурак, выскочка. Он ложился на диван, ел горстями попкорн и ненавидел себя.

Но на следующий день в нем снова разгоралась безумная надежда. Просто судья был купленный, корт скользкий, противник блатной, а он сам - больной и невыспавшийся. Вот в следующий раз он подготовится, как следует, и кааак выйдет, кааак взмахнёт ракеткой... И он готовился, ещё злее, ещё беспощаднее. Друзья звали его в гости, его девушка обиженно плакала в трубку, когда он говорил, что "занят на все выходные". Он забивал на всё: на друзей, на работу, на еду, и все бил, бил в одну цель, ломясь в каменную стену своей тупой лохматой головой. Но на следующей неделе повторялась всё та же история.

"Я бездарность! - кричал он тренерам. - Я всё бросаю, больше не могу!"

"Нет, нет, - говорили добрые тренеры. - Ты делаешь поразительные успехи. Ты просто должен собраться. В этот раз ты был не в форме и т. д. и т. п."

И так продолжалось не раз, не два, а десятки, десятки и десятки раз. Володя уже не знал, как реагировать на сочувственные вопросы своих более удачливых товарищей. Что им отвечать: "Опять продулся", "Я чуть было его не, а он как...! Чистая случайность, конечно"? Или просто грубо бросать: "Не твоё дело"? Но в любом случае оставался жгучий стыд за собственную никчемность. Не удавалось ему гордо расправить плечи: "Мол, видал я ваши победы в таком-то месте."

Он не был бездарностью, он ловко схватывал тренерские объяснения, старательно делал всё, как надо, но потом выходил какой-нибудь плюгавенький мальчонка и небрежно, чуть ли не зевая, разбивал его в пух и перья. Володя пыхтел, яростно кидался в атаку, бил копытом об землю, но ничего не мог с этим поделать.

"Ну почему им всё, а мне ничего?" - безутешно спрашивал он свою собаку, прижимая её мохнатую голову к животу. "Мне ведь нужно совсем ничего - один раз выиграть, один разочек, и я буду счастлив, я буду работать как проклятый, еще больше, но хотя бы раз, чтобы знать, что всё это не зря. Я ведь всё отдал, всё, всё..."

Володе казалось нелепым, что бог в великой милости своей не может отпустить ему такую простую штуку, которая была так для Володи важна, а для бога ерунда, пустячок.

Но боги смеялись, а Володя продолжал проигрывать.

Такая же история происходила и в его личной жизни. Володя вообще был влюбчив. Если собрать все количество глупостей, которые он совершил во имя девчонок, то их хватило бы на то, чтобы засадить в сумасшедший дом четырёх психопатов и маньяков-эротоманов.

Первая его девушка была страшна, как исповедь насильника. Володя тоже был у неё первым, поэтому она долго колебалась и размышляла, а потом вдруг накинулась на него: "Давай скорей, скорей, я решилась!" Так что бедняга даже не успел опомниться, как всё закончилось. Никакого особого смысла и радости в происшедшем он не уловил. Впрочем, он скоро от той девчонки отделался.

По-настоящему он влюбился только на третьем курсе. Она.... была аспиранткой, проходящей у них практику по какой-то ерунде. Когда она вплыла в комнату, такая худенькая, вся в чёрном, с отрешённым взглядом больших тёмных глаз, ему показалось, что появилось виденье из его снов, его античная принцесса, красоточка, каких не бывает на свете...

Надо сказать, что Володя вообще не любил некрасивых девушек. Глупых и злых он тоже не любил, но и добрых, умных плюс некрасивых, увы, всё равно не любил. Все эти пухлые ножки, умные белесые глазки, нахмуренные лбы, нос длиной с километр, костлявые спины и то, что пониже. Нет, спасибо.

В этой девушке ему все казалось чудом. Он думал, что античные принцессы с небесными, сияющими глазами не умеют смеяться, шутить, общаться с простыми смертными. Но она шутила (довольно плоско, кстати говоря), смеялась и кокетливо закатывала прелестные свои глазки. Божество!!!

После этого дня Володя предпринял все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы войти в её божественную сферу. Он отлавливал её после занятий и делал комплименты её педагогическому таланту. Записался на какой-то бессмысленный семинар, который она вела, задавал тупые в своей очевидности вопросы с умным видом, на которые она, краснея от радости, отвечала. Украл её фотокарточку, где она стояла за кафедрой с типом свинячей наружности (типа он отодрал). Вдыхал запах её духов и умирал от нежности.

В конце концов, судьба кинула ему кость. Однажды, когда они остались вдвоём в аудитории, после занятий, она ни с того, ни с сего пригласила его отмечать день рождения одного из её друзей. Он тотчас же согласился.

День рождения скромно отмечался в русском Бистро. Володя пил водку и медовуху, смотрел на именинника, у которого не хватало во рту двух передних зубов, смотрел на красоту свою ненаглядную и был счастлив.

Надя сделала ему комплимент, единственный за все время их общения: "Так мало молодых людей, с которыми приятно пить водку. Вот с тобой - приятно!"

После этого пошло-поехало.

Он пригласил её к себе домой (в то время он ещё жил с родителями), увёл в свою комнату, и начал пичкать её старыми фотографиями, песнями под гитару и разными байками.

Из комнаты отца, перекрывая звук гитары, отчетливо неслось: "Стыд потеряли... одиннадцать ночи... на всё плевать... лишь о себе думают..." И т.д.

Наконец отец не выдержал: "Вов, можно тебя на минуту? Вот что, выпроваживай её немедленно! Одиннадцать часов. Ишь, расселась, как у себя дома."

"Ах, так! - задохнулся Володя. - Если она уйдет, то я тоже уйду!" Он вытолкал Надю из квартиры и поволок её за собой по темной улице. Папа, наполовину свесившийся из окна, что-то ему кричал, но Володя уже ничего не слышал. Его захватил восторг и предчувствие каких-то необычных приключений.

- Володь, наверное, не стоило из-за меня ссориться с родителями, - робко сказала Надя. - Где ты ночевать-то будешь?

- А, ерунда, - отмахнулся Володя. - Мне приятель из общежития, уезжая, ключ оставил. У него и переночую.

Он проводил Надю до дома, потом пошёл пешком до общежития, которое, кстати, было не так далеко. Предъявил вахтеру фальшивый пропуск, поднялся на второй этаж, ставил ключ в скважину и вдруг услышал за дверью отчетливую возню. Володя замер. В комнате явно кто-то был и не один. Там скрипела кровать, слышались яростные вздохи и голоса.

- Миша, погоди, да погоди ты, там кто-то есть, - вдруг взвизгнул женский голос.

Володя вытащил ключ и опрометью выскочил на улицу. До него дошло, что в комнату приятеля уже успели кого-то вселить, и хорош бы он оказался, появившись со своим дурацким ключом в разгар чужого веселья.

Обстановка, однако, складывалась неприглядная. Метро закрыто. Холодный ветер гоняет мёрзлые снежинки и задувает Володе под лёгкую курточку. Полуночные алкаши подбираются к нему с нехорошими намерениями. Денег нет, а до дома пол-Москвы. В конце концов, Володя не придумал ничего лучшего, как набрать Надин телефон.

- Ну, ладно, - сказала Надя. - Если тебе некуда деваться, переночуешь у нас.

Надя встретила его на пороге квартиры и, приложив руку к губам, отвела в собственную комнату, где уже было постелено кресло с вызывающими тигровыми простынями, навевающими мысли об африканских страстях.

Её мама, сухонькая старушка, промелькнувшая в коридоре, подозрительно равнодушно отнеслась к появлению в квартире всклокоченного грязного парня, который пробирался на цыпочках к туалету. Она даже робко улыбнулась и прижалась к стенке, давая ему пройти.

Что было дальше, Володя вспоминал со стыдом. Кажется, сначала он полночи не давал Наде уснуть, причем он с умилением заметил, что девушка была страшно инфантильна в этих делах, все время что-то сюсюкала, щекоталась и мешала сосредоточиться. При этом он ухитрился напиться из Надиного же бара, вернее из бара её родителей, в котором стояли три открытые бутылки вина, заткнутые пробками. Вино он глотал прямо из бутылок - для храбрости, когда Надя выходила в коридор. Остальную половину ночи он провел, разглядывая завитушки на потолке и размышляя о том, каким удивительным ветром везения занесло его в эту квартиру, на это кресло.

На следующий день он сходил домой, забрал наличные деньги и вернулся к Наде.

Надя рассказывала ему о своей жизни:

- У меня был приятель, но отношения у нас шли хуже некуда. Он был какой-то холодный, бесчувственный, ну ты понимаешь... Не любил он всё это. Вот мы и расстались.

При этом она многозначительно смотрела на Володю, намекая, что его-то в бесчувственности не упрекнёшь.

Володя вступил в самую счастливую пору своего существования. Он бродил с бессмысленной улыбкой, шатаясь от недосыпания, таскал потихоньку деньги у родителей, чтобы покупать Наде подарки, пил водку, усиливая состояние эйфории, читал книги, чтобы цитировать Наде стихотворения, вообще, вёл себя, честно говоря, как последний осёл.

Однажды поздно вечером, он соскучился и решил позвонить Наде, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Надя сняла трубку, заливаясь смехом.

- Отстань, - взвизгивала она, - отстань.

В трубку слышался мужской голос и громкая музыка.

- Гуляешь, - добродушно сказал Володя. - Гости?

- Да, вот Костик вернулся. (Костик, заметьте, был тот самый "холодный" хахаль.)

- А что это он у тебя делает? - спросил Володя, терзаясь ревностью.

- Ну, я сказала бы тебе, что он занят раскопками древнего города Помпеи, но ты ведь всё равно не поверишь.

Володя уронил трубку.

Так всё и закончилось. Позже он узнал, что Надин друг просто уезжал в Питер по делам, а, вернувшись, благоразумно не стал узнавать, чем занималась Надя в его отсутствие.

Второй раз он потерял голову, когда, рассорившись с родителями, он поселился в общежитии. Его Дульсинея была шустрая девчонка, маленького росточка, настоящая раздолбайка и хулиганка. Не знаю, что Володя нашел в этом тощем подростке с восточными хитрыми глазами и субтильной фигуркой, но когда он смотрел, как она идет по улице своей прыгающей походкой в немыслимых шортах и майках (по-другому она не одевалась), его сердце дрожало от страсти и умиления.

Она ложилась не раньше, чем в четыре утра, вставала далеко за полдень. Пока все учились, она сидела на кожаном топчане и таращилась в телевизор или спала, а вечером опять шла с друзьями шататься по кафешкам, кататься на роликах и пить пиво. Из института она ухитрялась не вылетать и регулярно получала "стипендию" от родителей, живших в далёком Таганроге. Володя не знал всех этих подробностей. Но вольный образ жизни восхищал его, зажатого в тиски между родителями, курсовым проектом и вечной нехваткой денег.

Он всё обожал и обожал её, но никак не мог поймать случай, чтобы познакомиться с ней поближе. Только однажды он столкнулся с ней в дверях общежития. Она посмотрела на него в упор своими бесстрастными раскосыми глазами и решительно отодвинула со своего пути.

Так он созерцал её издалека месяца два, потом решился на кардинальные меры. Общежитие, в котором жила Алена, было элитное, со строгими правилами. В проходной сидели два вахтера и отбирали паспорта у всех входящих лиц мужского пола. После одиннадцати по общежитию шел патруль и отлавливал кавалеров. Тех, кто успевал спрятаться, ждали с утра крупные неприятности, поскольку их паспорта и студенческие билеты путешествовали в высшие инстанции, откуда их забрать можно было только с боем. Таким образом, ребята либо проникали в комнаты своих нетерпеливых возлюбленных прямо с утра и хоронились там весь день, либо оставался другой путь, впрочем, никем ещё не проложенный: через кирпичную стену, балконы, покрытые железными прутьями решётки и прямо на четвертый этаж.

Девушки, наблюдавшие за восхождением Володи, зажимали себе рты и белели от ужаса. Алёны среди них, конечно, не было. Володя вполз на плоскую поверхность, грязный, потный, с дрожащими коленями; он и сам уже не чаял остаться в живых.

Когда он постучался в комнату Алёны, она открыла дверь, посмотрела на него и покатилась со смеху. Её поклонник был весь мятый и драный. Сквозь клочья ткани и висящие нитки виднелись вполне доборопорядочные белые семейные трусы с желтыми цветочками, раскиданными по фону. Впрочем, отправлять его назад тем же вертикальным путем она не решилась. Володя провел ночь целиком одетый, лежа бок о бок с Алёной на пресловутом топчане, и был доволен даже этим. Алёна твердо сказала, что никаких вольностей ему не позволит.

Прошло некоторое время, и вдруг все девчонки в общаге начали шарахаться от него, как от утопленника, а ребята смотрели с нескрываемым презрением и осуждением. Алёна не подпускала его к себе. Володя метался, не понимая, что происходит. Наконец, когда он совсем извёлся, одна старая подруга, поверив в его страдания, открыла ему глаза. Оказывается, после той ночи Алёна пустила слух, что Володя ворвался к ней в номер, воспользовался, так сказать, её спящим, беспомощным положением, поцеловал в щеку на прощанье и сказал, что еще зайдет. Свидетелей Володиного решительного покорения балконов было много, поэтому Алёне безоговорочно поверили.

В тот же вечер Володя совершил один из самых своих позорных поступков. Он, не скрываясь, поднялся к Алёне в комнату и вошел, не постучавшись. Алёна поднялась ему навстречу, хихикая. Она была основательно нализавшись и с трудом соображала, что происходит. Володя схватил её за грудки и, не помня себя от бешенства, отхлестал по щекам.

Об этом Алёна предпочла никому не говорить.

Обжегшись таким жестоким образом, Володя некоторое время вообще не мог смотреть на девушек. Ему казалось, что все они подлые. Возможно, он стал бы окончательным женоненавистником, если бы не встретился с Марией.

Подозревать Марию в подлости было так же нелепо, как подозревать пятилетнего ребенка. Она была сама чистота, сама нежность, всегда улыбчивая и доброжелательная ко всем, даже к самым назойливым и нелепым поклонникам. Одно её присутствие действовало умиротворяюще на Володю и на его пошатнувшуюся веру в людей. Она, конечно, была красива, с тонкими чертами лица, длинными густыми вьющимися волосами, но это было далеко не всё. Её будто всегда окутывало тонкое облако душистой нежности, изысканного изящества и ненавязчивой, скромной прелести, так что даже самые грубые и мужланские типы умеряли свой голос и хулиганские замашки и тоже становились кроткими и милыми, по мере своих возможностей. Таким образом, Мария жила в своей особой стране, где все друг к другу добры и предупредительны. Неудивительно, что она всё время улыбалась, и что всех тянуло к ней, как магнитом. Кому же не хочется побыть некоторое время добрым и очаровательным с красивой и очаровательной девушкой.

Вокруг Марии всегда толпились лица мужского пола, готовые предложить цветы, ужин, руку, сердце, поездку на Канары и последние лекции. Окинув все это, Володя понял, что ловить ему здесь нечего, и поэтому он изобрёл весьма неоригинальный способ завоевания Марии. Володя не был ни самым красивым, ни самым богатым, ни даже самым остроумным из её поклонников, поэтому он просто был. Был везде, где только ни появлялась Мария. Видит Бог, это стоило ему немалых усилий, но в результате, куда бы ни шла Мария, в какие бы гости её ни приглашали, там всегда был Володя, скромненько сидящий в сторонке и поджидающий свою фею. Он был похож на безвредного, но утомительного духа какого-то давно умершего родственника, который никак не может расстаться с миром живых и появляется в нём снова и снова. Сначала Марию даже льстило такое внимание, потом когда его постоянное присутствие стало наважденьем, бедная девушка начала таиться. Она тайком ходила в гости, выбегала через черный ход, не брала трубку, просила подружек не выдавать её, уезжала на дачу, но ничего не помогало. В каком бы строжайшем секрете она ни хранила свои планы, в конце её пути всегда как бы случайно оказывался Володя с простодушным выражением лица, которое уже начинало сводить её с ума. В конце концов, когда Володя начал появляться в её снах, Мария поняла, что это нужно прекратить, иначе она за себя не отвечает. Она обратилась к одному своему старому, верному другу, который по-свойски поговорил с Володей, без всякого рукоприкладства, разумеется, но очень убедительно.

Вот так и проходили мимо него вереницей девушки. Некоторые были откровенно негодяйки, другие - вполне приличные и умненькие, но всех объединяло одно: через некоторое время после встречи происходило нечто непредвиденное, кошмарное и абсурдное по своей сути, и эти девушки вылетали из Володиной жизни со скоростью кометы.

Володя ничего не понимал. Все его друзья были люди как люди. У всех были под рукой свои девушки. Некоторые из них были, по его мнению, страшноваты, другие скучноваты, но главное, казалось, у них была искренняя любовь. Вы уж извините, что я употребляю это слово. Оно так безжалостно заезжено, что смысл его давно где-то затерялся. Его так часто мешают с привычкой, скукой, честолюбием и даже ненавистью, что уже вообще непонятно, что оно значит. Но согласитесь, что когда его говорят вам, вы как-то душой чувствуете, что прекраснее этого слова нет больше слов... Впрочем, по-моему, я становлюсь слишком сентиментальной.

Итак, мы остановились на том, что "у них была искренняя любовь". И девушки при этом не ставили подножек, не сбегали при первом удобном случае к другому и не использовали вас как тренажёр для своей женской привлекательности и гордыни. А, главное, они не преподносили сюрпризов в виде сцен прощания, истерик, провалов в памяти и мужских голосов в трубке. Они всегда были рядом, как нечто тёплое и родное, твое собственное. Добрые мамы, которые всегда хотят быть в курсе, звали их Леночками, Надюшами, Светиками, ("Володя, что же Ленусик давно к нам не приходит?"); их можно было держать за руку, водить гулять в парк, в кино, в поход, куда они ещё там любят ходит. Можно пафосно заявлять: "Моя Надежда и т. д."

С ними можно делиться своими печалями или срывать плохое настроение, чтобы потом долго, долго утешать, начиная с "Ленусик, бедненький, ну не плачь, не плачь, пожалуйста, ну прости меня, глупого" и кончая "Иди ко мне скорей, маленькая, я покажу тебе, как я тебя люблю". Им можно даже изменить по-тихому с какой-нибудь фигуристой кисой. А потом вернуться с ещё большим энтузиазмом и пылом в так называемое лоно семьи. В общем, вести нормальную человеческую жизнь, а не бежать этот чёртов марафон, по окончанию которого вместо любви и ласки тебя опять ждёт аккуратно сложенный кукиш.

Вокруг толпами ходили девушки: одинокие и потенциально одинокие, но он всегда выбирал беспроигрышно наихудший вариант, влюблялся и сходил с ума: караулил в подворотнях, оставлял родителям букеты роз, звонил по тридцать раз на дню, кричал, сердился, просил прощения за то, что его же и обманывают, и в конце концов оставался в недоумении, с разбитым сердцем и стаканом пива в руках. Короче говоря, не везло парню.

Но самое ужасное заключалось в том, что он настолько привык к этой извращённой гонке, что тихое семейное счастье ("мы сидим на скамеечке щека к щеке, и нам хорошо") вроде бы и не привлекало его больше. Он привык, что счастье граничит с нервным срывом, а моменты душевной близости - с угрозой потери, что нужно всё время ходить по тонкой-тонкой ниточке над глубокой пропастью, зажмуривать глаза, чтобы не видеть, что там, внизу, и за всё долго и нудно платить (в переносном смысле, разумеется, хотя и деньгами тоже). И другой жизни он уже себе не представлял.

Поэтому, когда в его жизни появилась Олеся, он этого просто не оценил. Всё было как-то слишком по-людски, слишком обыденно. Девушка была хорошая такая, маленькая, застенчивая, симпатичная, правда, полноватая немного по его меркам, но сойдёт. Она подкупила его тем, что с ней, в отличие от других девушек, он мог разумно общаться, разговаривать о литературе, о музыке...

Наконец, без большого желания он начал с ней встречаться. Он стеснялся водить её к друзьям, потому что она как-то терялась в компании, была слишком тихой, скучной. Володе всегда нравились девушки весёлые, заводные, непредсказуемые. Олеся же сидела со скромным видом, сияя чистотой и добродетелью, бубнила что-то умное своим тихим голосом, не танцевала, не острила, в общем, была такой нестерпимо обыкновенной.

Зато по вечерам Олеся была очень кстати. Ему нравилось приходить домой, где его встречала не пустота, а живой человек, который (вернее, которая) уже всё прибрала, выставила в прихожую тапочки и приготовила какой-никакой ужин, если, конечно, опять его не сожгла.

Он рассказывал ей о том, как его в очередной раз подставили на работе, как его обжулили в теннисе и как злобная тётка больно пхнула его своим обширным бедром, плавно переходящим в живот, подбородок и оскаленную челюсть, и даже не извинилась. Иногда Олеся читала ему какую-то нуднятину, а он втихую выпивал водки и слушал её со слипающимися глазами. Она упрекала его в том, что он мало читает, ничем не интересуется, что валяет дурака и что она его совсем мало видит. Наругавшись, она сидела у него на коленях и задумчиво молчала. Потом они ложились спать, и это был самый светлый момент в их жизни. В постели они никогда не ссорились.

В целом каждый вечер Олесю было терпеть сложно, поэтому Володя часто устраивал себе выходные. Он делал перерыв на девочек, на друзей, на хорошую книжку. Ему доставляло особое удовольствие сидеть дома с детективом, стаканом пива и телевизионной программой и осознавать при этом, что есть человек, готовый примчаться к нему по первому зову. Что он сидит один не потому, что у него никого нет, а потому, что ему просто так захотелось: побыть одному. Кроме того, он слабо представлял, что делать с ней в светлое время суток. Его развлечения: вино, друзья, теннис, казалось, мало её интересовали.

Так они и жили. Володя ходил на теннис, в выходные ездил на соревнования, после них был такой подавленный и несчастный, что Олеся не знала, как его утешить. А еще иногда он бегал по барам, на дискотеки и созывал весёлые компании друзей, разумеется, без Олеси. Олеся была "домашнего использования".

Олеся работала, а вечерами сидела дома и ждала, когда он её позовет. И он звал, когда освобождался вечер, и делать было нечего. Когда она сердилась, он говорил ей в трубку: "Ты что, не хочешь приезжать? Ну ладно, раз ты так решила..." Она сразу же ломалась и переставала спорить.

Ему врезался в память один эпизод, который он потом особенно долго и мучительно пережёвывал. Он пошел на очередную дешёвую танцульку, прекрасно провел время и в качестве продолжения банкета завалился на полночи к друзьям: продолжать отмечать, непонятно что, но всё равно очень весело, шумно и сумбурно. А Олеся в то время, к которой он обещал зайти, но, разумеется, забыл, набирала его телефон сто, двести раз и плакала в телефонную трубку. Он никак потом не мог простить себе этого, хотя совершал вещи и погаже. У него в голове всё время крутился ролик: он веселится до упаду на вечеринке - Олеся в сотый раз набирает его номер и с отчаянием слушает длинные гудки, он идёт пешком домой, наслаждаясь тёплым майским вечером, пьяный и счастливый - Олеся в ужасе ломает голову, куда он мог пропасть и т.д.

Он хорошо к ней относился, но иногда по утрам, наблюдая за тем, как она спит, он вдруг остро ощущал, что в мире есть сотни других девушек, более красивых, более весёлых, с которыми он так и не познакомился, потому что ему досталась эта.

Олеся не была ангелом. Она любила его, но терпенью её был положен предел. После очередного безобразного Володиного выпада она позвала его к себе в гости, сделала торжественное, чуть-чуть печальное лицо и сказала, что уходит от него.

Вот тут-то Володю и пробило. В душе его что-то больно оборвалось, сердце захолодело, и он, не веря своим ушам, переспросил, что она, собственно говоря, имеет в виду.

- Мы разные люди, Володя, - сказала она. - Нам лучше расстаться.

И Володя почти физически почувствовал, как рушится в камни и глину тот уютный мир, в котором он до сих пор жил, как опрокидывается стена, на которую он опирался, а вместе с ней и его единственный шанс стать нормальным человеком. Так как, оказывается, он любил эту девочку до глубины своей ненормальной души, и тайком восхищался ей, и защищался ей от окружающего мира, который теперь навалился на него со всей лютостью и беспощадностью. Она была противоударна: против боли, против одиночества, против нелепости этой жизни, в которой все получается как-то через левое место.

И не нужны ему были другие красивые-весёлые. А нужна ему была только одна она, несчастная и злая, преданная и предавшая. Слишком запоздало оценил он её тонкий ум и наивную порядочность, и душевное превосходство.

Первой его реакцией было: "Нет, не хочу, не могу, не допущу!" Он умолял, уговаривал, раскаивался, писал ей письма, клялся. Он покинул друзей, перестал спать, разгрёб хлам в квартире. Последней жертвой, которую он принёс на алтарь своего отчаяния, был теннис. Шебуршение на корте казалось ему бессмысленным по сравнению с той трещиной, которую дала его жизнь. Постепенно, шаг за шагом, жертва за жертвой он склеивал осколки, складывал камушки, пока не возвёл заново "храм", так сказать, их любви.

Но отстроенный "храм" оказался кривобоким, с трещинами и щелями; никчемным оказался его храм, в конце концов. В нем дул ветер, алтарь снесло напрочь, а склеенные осколки держались на честном слове и грозили развалиться при первом ударе.

Она, которая раньше брезгливо уличала его во лжи, начала врать, опаздывать, забывать о своих обещаниях, плевать на договоренности. Судьба словно издевалась над ним: "Тебе было скучно? Вот получай, веселись. Тебе не нравилось, что она такая мямля? Так она стала жесткой и сильной. Она научилась защищаться и быть равнодушной, а научил её ты! Попробуй теперь, справься!"

А главное, исчезли навсегда тепло и нежность, которыми она раньше светилась. Он убил в ней своими руками то ребяческое, глупое обожание, трогательную наивность и доверчивость, которые когда-то подкупили его. И не было ему за это прощения.

А вскоре он заметил, что Олеся давно уже водит его за собой на коротком поводке, ловко играя на его чувстве вины. Что она может потребовать и добиться от него чего угодно, а он в слепом стремлении оправдаться, как глупая рыба карась, всё заглатывает и заглатывает горькую наживку.

Так полным крахом и закончилась его самая большая любовь, так же глупо и нелепо, как и все предыдущие.

И тогда Володя принял решение. Он решил расписаться в собственной неудачливости и вывесить её, как флаг, над своей жизнью. Он подавил в себе естественный инстинкт человека урвать от судьбы кусочек счастья и сделал невезение стилем жизни.

- На свете ведь много неудачников, - сказал он себе, - но найдёте ли вы хоть одного, который скажет: "Я неудачник!", как другие запросто заявляют: "Во мне метр пятьдесят росту", "Я рыжий" или "Я китаец"?

Если ты родился с определенным дефектом судьбы (я не имею в виду китайцев, разумеется), то хотя бы честно в этом признайся и не морочь людям голову своими якобы несчастьями.

Поэтому он смирился с нынешней своей преподавательской работой. Глядя на студентов, он старался широко раскрывать рот и нарочито подробно разжёвывать им материал, чтобы только не зевать и не думать о том, какие они всё-таки идиоты. Выслушивая вопросы, он заранее доброжелательно улыбался и сочувственно кивал в такт их бестолковости.

Он смирился со своей нынешней подружкой Машутой, которая в нём души не чаяла и готова была на всё, лишь бы находиться рядом. Он терпеливо жевал её несъедобные омлеты. Он изображал на лице любовный восторг, когда наступало время доказывать свою мужскую состоятельность.

Он закинул ракетку на шкаф, позвонил друзьям, и сказал, что теперь в любое время доступен для дружеского общения.

Он дал зеленый свет тёткам с авоськами, гавкающим шавкам и проливному дождю.

И тут ему начало везти.

Сначала ему позвонили со старой работы и предложили заключить долгосрочный контракт на выполнение сдельной работы, за которую обещали очень-очень хорошо платить.

Потом он пошёл на рынок и вернулся оттуда с кошельком, набитым деньгами. Какая-то замороченная тётка дала ему сдачи с пятидесяти рублей как с пятисот, он заметил это уже дома и деньги так и остались у него. Он купил себе абонемент на теннисный корт, и стал ходить туда на выходных поигрывать.

Потом он поехал на выходные купаться с друзьями, и прекрасно провел время: дождь не шёл, машина не сломалась, вода была тёплой, жареная картошка вкусной, а девушки - милыми и неназойливыми. Всё это стечение обстоятельств, учитывая Володины способности, было чудом.

Потом на одной из вечеринок он встретил её.

Он встретил её, и немедленно сложил лапки конвертиком и лёг на спинку, признавая своё поражение перед могучей силой по имени Любовь. Эта девушка была ослепительно красива. У неё были маленькие искрящиеся глазки, длиннющие ресницы, грива живых и тёплых волос, гибкая спина, переходящая в бедра по мучительно плавной кривой, крошечные груди и изумительный маленький животик, который постоянно выскакивал из-под её ненадёжных топиков и юбочек по бедрам. Говорю вам, эта девушка была красавицей. В ней было совершенно её несовершенство, а маленькие неудачи природы тут же компенсировались грандиозными удачами. Главное же было то, что в ней воплотилось всё, чего Володя был лишён, но к чему страстно всю свою жизнь стремился.

Она обладала Знанием: Знанием того, что она умна, красива, удачлива и достойна лучшего в этой жизни. Эту науку не преподавали в школе. Её следовало хватать за рога в самом нежном возрасте, выделяясь из толпы столь же юных шалунов, а потом не выпускать ни на минуту. Это знание помогало ей сохранять спокойствие в ситуациях нелепых, дурацких и даже унизительных. Она была уверена, что эти досадные обстоятельства не имеют к ней ни малейшего отношения. Если в споре брал верх собеседник, значит, он просто был непроходимо туп и не понял сути проблемы, хотя Катерина только что так доходчиво её объяснила. Если шёл дождь, и все планы на выходные рушились к чертям, Катерина незыблемо сидела дома, ничего не делая. Она просто знала, что находящимся с ней людям, запертым дома из-за плохой погоды, не может быть с ней скучно или плохо. Просто не может быть и всё.

Это было драгоценное качество для Володи, с ним можно было ходить в атаку и рушить бастионы, да что там - целые замки мелких неурядиц, житейских трудностей и неугодных людей.

Как отличалась она от Машуни, которая бегала по дому, как маленький муравей, в поисках того, как бы развлечь Володю, чем бы накормить Володю. Всё, что нарывала она в этой жизни, она несла к ногам Володи и смотрела ему в глаза в поисках одобрения. Катерина же сидела спокойно, как слон. Она была счастлива, ей было хорошо, а Володя... Что ж, у Володи не оставалось выбора.

Когда Володя совершал свой очередной ляп или закатывал очередную истерику, основанную на отвращении к себе и людям, Катерина с ним не ссорилась, нет. Она никогда не опускалась до выяснения отношений. Она с брезгливым недоумением смотрела на Володю, как на зверушку, мучающуюся странной хворью, и обдавала его холодом. Или, в лучшем случае, говорила: "Ну если тебе так хочется поссориться, я, пожалуй, пойду спать. И она шла спать, несмотря на то, что Володя был на самом дне отчаяния и тоски. Ему казалось, что мир рушится в песок, и каждая минута только усугубляла его страдания, а Катерина принимала душ, закутывалась в одеяло и засыпала.

Это был идеал!

Конечно, после таких скандалов Володя чувствовал себя каким-то моральным уродом, и это было неприятно. Зато какое счастье было ощущать, что кто-то не разделяет твое безумие, что кто-то всегда знает лучше тебя, как и что нужно делать. Кто не плачет и не страдает вместе с тобой, потому что не умеет.

Это был дар судьбы, маленький божок, которому следовало регулярно молиться, чтобы он не рассердился и не наслал на тебя какую-нибудь страшную чумку.

Познакомились они весьма банально, на одной из субботних посиделок в компании друзей. Володя тихонько скучал и от нечего делать выбирал между ней и ещё одной девчонкой. С одной стороны - маленькие, чуть косящие глазки, с другой - выдающаяся челюсть с крупными, выпуклыми зубами, с одной стороны - серые брючки, оставляющие открытым загорелый живот, с другой - юбочка, обтягивающая потрясающий зад. В конце концов, глазки и брючки победили, потому что лошадиный прикус вызывал у Володи какие-то неприятные ассоциации.

Разумеется, конкурс был чисто теоретическим, потому что Володя был уверен, что стоит ему обратить на неё свой благосклонный взгляд, как у девушки окажется хахаль, а то и два, а его самого высмеют по полной программе. Поэтому, когда она сказала: "Ну, ты звони как-нибудь, у меня есть много чего интересного, поделюсь", он воспринял её слова как простой акт вежливости, или, чего хуже, как попытку заманить его в очередную каверзу. Он мысленно погрозил пальчиком судьбе и забыл об этом.

Однако, через несколько дней на него в очередной раз накатило. Общая суть дня сводилась к тому, что он болван никчемный, а вечер был такой красивый, такой душистый, что сил не было сидеть дома и пить пиво. Тогда он набрал её телефон в, заготовив кучу всяких ненужных слов. Он ждал, что её не будет дома, что она занята, что слушать не захочет о всяких глупостях.

Единственное, чего он не ожидал, это того, что они встретятся в парке у его дома, будут гулять всю ночь, пить красное вино, и что через несколько дней она окажется у него в постели.

Все это было необъяснимо, не укладывалось в логические рамки, а поэтому даже жутко. Ночью, приподнявшись на локте и глядя на спящую Катерину, Володя думал о том, что произошла ошибка, что не его это каштановое чудо, не его мокрые ото сна ресницы, покатые плечи и благословенная безмятежность прижавшейся к нему щеки.

Ему было хорошо. Не надо было вставать и идти куда-то, падать в очередную лужу, безуспешно доказывать, что ты не идиот, что ты просто поскользнулся и упал в эту проклятую лужу, единственную на всю Москву и московскую область в этот сверхжаркий летний день. Можно было просто лежать, спать, есть, чинить люстру, держать Катю на коленях, разговаривать с её мамой о солёных огурцах, гулять.

Ему продолжало везти. Он совсем забросил теннис, даже убрал с виду ракетку, чтобы не напоминать себе об ошибках прошлого, зато освоил штангу, стал тягать гири, качать пресс. По вечерам он рассматривал в зеркало свои выпуклые мышцы. Друзья говорили, что он делает потрясающие успехи.

И вот однажды он проснулся утром в несусветную рань, когда луна еще и не собиралась уползать с чёрного неба, встал, подошел к балкону и в первый раз понял, что жизнь удалась. На кровати, разметавшись во всю ширь лежала Катерина, куколка, умница, не знающая ни страха, ни жалости, ни скуки. Скоро она встанет, не жалуясь, что еще слишком рано, что спалось плохо, и голова у неё болит. Она встанет, пойдет на кухню, тщательно приготовит завтрак, всё съест, не заботясь о диетах, уйдет на работу, вернётся, сделает покупки, поговорит с ним о книгах, посмотрит дурной фильм из проката, ляжет спать, довольная собой, и так - до бесконечности. С ней даже можно будет позаниматься любовью, если время позволит. Она всегда была готова, старательна и незамысловато сластолюбива.

На полу лежали чёрные, толстые гантели, которыми запросто можно было проломить кому-то голову. На столе ждала работа, за которую дадут много бумажных листочков, на которые можно будет купить водки и нажраться, то есть, тьфу, повесить новые занавески, купить мяса и торт для Кати.

Не нужно было больше трепыхаться. Вот оно счастье, разбросано кусками по квартире в виде материальных и не очень ценностей. Не надо биться и рыдать, не надо рваться изо всех сил, не надо бояться и испытывать горечь поражений. Не нужно больше проигрывать день за днём, день за днём, и вечно бежать за ускользающей мечтой. Последнее выражение понравилось ему. Повинуясь непонятному побуждению, Володя подошёл к письменному столу, взял лист бумаги и начал писать:

"Есть люди, которым от природы живётся плохо: нищие, например, бомжи разные, неизлечимо больные. С ними всё понятно: устрани причину, устранится и следствие. Они не живут, а выживают. Для них лишний кусок хлеба, лишний сделанный шаг и есть счастье, и есть жизнь. Есть баловни судьбы, добившиеся успеха, славы, богатства. С ними тоже всё ясно. У них свои мерки счастья и несчастья, которые нам, простым смертным, не постичь. А что, спрашивается, делать тем, у кого всё есть, но в то же время ничего нет?

Тем, кто не верит ни в бога, ни в светлое будущее, ни в любовь, ни в вечность. Может быть, он верит в дружбу? Может быть.

Тем, кто молод, неординарен (несомненно), талантлив (но в чём?), обеспечен (читай: не голодает) и всё же неприкаян. Что же их гложет, какое тайное стремление не даёт им примкнуть к толпам, массам других живущих, жующих, счастливейших людей?

Они точно знают, что счастье не в том, чтобы просто пить пиво, просто работать, просто иметь любовницу, или двух, или трёх, и, к сожалению, не в том, чтобы быть честным, умным, добрым и талантливым, но в чём, в чём? И ещё...

Вдруг они ошибаются?

Вы знаете, какая громадная сила воли нужна, чтобы жить, как обычный человек: вставать в семь с половиной, ложится в одиннадцать, восемь часов двигать прогресс на работе, встречаться с любовницей (женой), сидеть с ней на скамейке царицынского парка, потом смотреть фильм "Звёздные войны" и ездить на дачу на выходные? И при этом не повеситься, не запить и не возненавидеть ближнего?

Громадная сила воли, немереная, невыносимая. Если вы нормальный человек, то при этих словах вы покрутите пальцем у виска, если такой, как я - то вы меня поймёте.

Вы поймете, что жизнь обретает смысл только когда гонишься за ускользающей звездой, за синей птицей. Пусть эта птица будет глупой и облезлой, но все равно синей, чёрт возьми, синей. Когда гонишься за мечтой, изо всех сил, не давая себе пощады, проклиная свою судьбу и весь этот мир, только тогда ты дышишь полной грудью, и сердце стучит в такт твоим шагам...

И когда ты, наконец, поймаешь эту птицу, наступит краткий миг эйфории, когда ты почувствуешь, что ты живёшь, впервые со дня своего первого крика, и в ту же секунду эта птица превратится в дохлого воробья, а мимо пролетит другая, за которой ты и понесешься с диким криком, отбросив в сторону трупик ненужного тебе воробья. Ведь охота за синими птицами - это самое пагубное, самое затягивающее, самое жизнеразрушающее занятие после героина. Потому что очередная синяя птица может привести тебя на край обрыва, и у тебя не будет времени решать: "Стоит прыгать или не стоит".

Охотясь за синими птицами, вы обрекаете себя на вечное одиночество.

Но если не ловить синих птиц, стоит ли жить?"

Володя встал, посмотрел на Катю, на гантели, на жирную кошку, развалившуюся на его листочках, поднял лохматую морду к луне и завыл от тоски.