Леночка

Татьяна Толстая, «Река Оккервиль» - сборник рассказов.

C этой книжкой у меня связана маленькая история. Я с удовольствием прочитала уже половину, когда меня начали мучить воспоминания о неком рассказе, читанном мной ранее. Сначала это были совсем смутные образы, потом пришли на память обрывки фраз; кто-то там шаркал ножкою; кто-то кому-то представлялся по всем правилам хорошего тона прошлого века: «Петер-с» и пел про Танненбаум. Я сосредоточенно пыталась вспомнить из какого темного подвала памяти вытащены на свет эти обрывки и почему меня именно сейчас заставляют это вспоминать – тот рассказ был прочитан мной лет десять назад, возможно ,в каком-то журнале. Пострадав два дня, невнятно поделившись своими туманными ассоциациями с окружающими, я наткнулась на этот рассказ в сборнике J. А неделю спустя, увидев у меня в руках эту книгу, Федор вспомнил, что уже тоже читал про Петерса, чем меня несказанно порадовал. Вот, собственно, и все. Можно, однако, сделать вывод.

Вывод такой: книжка очень понравилась мне, один из рассказов совершенно точно нравится и Феде, и остальные, надеюсь, понравятся. Стиль и язык хорош, иначе, мы не сошлись бы во мнениях столь единодушно. И не зря же и мне и Феде на столько лет запомнился короткий рассказик.

По поводу содержания могу отметить что – ну мрачновато, депрессивно местами, и, как водится, философски, очень узнаваемо, ярко и выпукло. Если попытаться одной фразой выразить объединяющую все рассказы идею, то для меня это будет звучать так: тоска интеллигенции прошлого века по слегка приукрашенному позапрошлому.

Читать весьма рекомендую. Это настоящая современная литература.

И вот вам пример хорошего русского языка на последок:

«Мимо симеоновского окна проходили трамваи, когда-то покрикивавшие звонками, покачивавшие висящими петлями, похожими на стремена, - Симеонову все казалось, что там, в потолках, спрятаны кони, словно портреты трамвайных прадедов, вынесенные на чердак; потом звонки умолкли, слышался только перестук, лязг и скрежет на повороте, наконец, краснобокие твердые вагоны с деревянными лавками поумирали, и стали ходить вагоны округлые, бесшумные, шипящие на остановках, можно было сесть, плюхнуться на охнувшее, испускающее под тобой дух мягкое кресло и покатить в голубую даль, до конечной остановки, манившей названием: «Река Оккервиль». Но Симеонов туда никогда не ездил. Край света, и нечего там ему было делать, но не в том даже дело: не видя, не зная дальней этой, почти не ленинградской уже речки, можно было вообразить себе все, что угодно: мутный зеленоватый поток, например, с медленным, мутно плывущим в нем зеленым солнцем, серебристые ивы, тихо свесившие ветви с курчавого бережка, красные кирпичные двухэтажные домики с черепичными крышами, деревянные горбатые мостики – тихий, замедленный как во сне мир; а ведь на самом деле там наверняка же склады, заборы, какая-нибудь гадкая фабричонка выплевывает перламутрово-ядовитые отходы, свалка дымится вонючим тлеющим дымом, или что-нибудь еще, безнадежное, окраинное, пошлое. Нет, не надо разочаровываться, ездить на речку Оккервиль, лучше мысленно обсадить ее берега длинноволосыми ивами, расставить крутоверхие домики, пустить неторопливых жителей, может быть, в немецких колпаках, в полосатых чулках, с длинными фарфоровыми трубками в зубах… а лучше замостить брусчаткой оккервильские набережные, реку наполнить чистой серой водой, навести мосты с башенками и цепями, выровнять плавным лекалом гранитные парапеты, поставить вдоль набережной высокие серые дома с чугунными решетками подворотен – пусть верх ворот будет как рыбья чешуя, а с кованных балконов выглядывают настурции, поселить там молодую Веру Васильевну, и пусть идет она, натягивая длинную перчатку, по брусчатой мостовой, узко ставя круглыми, как яблоко, каблуками, в маленькой круглой шляпке с вуалькой, сквозь притихшую морось петербургского утра, и туман по такому случаю подать голубой.»